Читаем Ганз Кристиан полностью

Тут и такая жизнь пошла, лучше не вспоминать. А после того, как нашу вольницу на Побережье поприжали, мы постепенно развалились кто куда. Я еще по стране помыкался с парой ребят, то там работенка, то там, но сейчас наемники без кодексов всяких ценятся. Чем зверее, тем лучше. Мы со своими принципами как белые вороны. А как службисты Кролика отловили и яйца ему в тиски зажали, так я понял, пора на нелегальное переходить. Вещички собрал, кое-какие деньжата еще оставались, и домой поехал. К Матери. Я ж говорю, что я вроде как сирота, только не совсем.

Мамой-то я никогда ее не называл, язык не поворачивался. Да и спроси меня люблю ее, так я сразу и не отвечу. С родной мамой оно понятно как-то выходит. Любишь и все тут. А здесь что говорить? Мне признаться даже думать про это неудобно, как будто что-ли стесняюсь сам себя. Она сама из ссыльных. Их много перед Третьей волной понаехало, типа на поселение. Выслали чтоб в Столице воду не мутили. Чего она там мутить могла не знаю, росточку в ней всего ничего, мы когда встретились я ей вровень был, хотя и не самый длинный парень в околотке – рос плохо, витаминов и солнца не хватало. Мелкая-то она мелкая, только вот стержень у нее внутри стальной. И в глазах искорки. Как зыркнет, так я по краю старался и не отсвечивать. У отца моего такие же искорки в глазах были. Ну так он рабочий человек был, соль земли. Справедливый, но, если под руку попадешь, так башка неделю гудит.

Мать меня значит на улице подобрала, в самую Третью волну. Трупы уже не вывозили, а просто во дворах жгли. Я перенес Красную Чуму, розовые лишаи с тела уже сходили, но слабый был, как выжил не ясно. Видать святой Иосиф меня тогда уже приметил. Я, кстати, и волосы все потерял после чумы. И на башке, и в других местах, даже на бровях. Вот Мать меня почти из самого костра и вытащила. Бросить меня хотели в огонь, а она отбила. Живой, говорит, еще. Сама выходила. Так я у нее и жить остался. Дома у меня уже не было, и семьи. Тяжело было. Но жили как-то. Учила меня чему-то, школы-то не было, и не посмотрела, что к наукам у меня никакой способности нет. Усыновить официально она меня не могла, потому как неблагонадежная. Говорю про нее, а у самого в горле ком стоит. Может и не родная она мне, может и грешно так чужую женщину называть. Но она мне Мать, и все тут.

***

Уф, ну и присказка у меня получилась. Аж взмок. Пять минут говорил, а считай всю жизнь свою рассказал. Сказочник и есть, балаболка.

Ну и вот, решил я, что все – хватит с меня. Навоевался. Настрелялся. И рванул домой. К Матери.

Добрался до нашего города и прямиком в Пароход. В центре-то что мне смотреть. Шпили торчат, огни горят, по периметру бетонные блоки и колючая проволока. Да и не пустят – вход по пропускам.

Пароход, это значит наш дом. Чудо довоенного строительства. Многоэтажка, длинная километров на два, с выходами на обе стороны. Не пароход, а сколопендра, я таких на юге повидал. И ядовитая такая же. В мое время ночами по дворам, переходам и лестницам лучше не ходить было. Да и при свете дня тоже. Хех. И Святой Иосиф не поможет.

Иду я, а тут и он сам из тумана выплывает. Прям сверкануло в груди, ностальгия защемила. Кормой упирается в заброшенный торговый центр. Бок свой заросший кустами вывалил, аж об асфальт скребет. Палуба, в смысле крыша, туманом укрыта, одни провода в разные стороны торчат как паутина.

По палубе и переходным лоджиям над улицами и переулками можно без проблем из края в край прогуляться. Зашел и вышел через километра два, ноги не замочив. В Пароходе вообще можно несколько лет провести на улицу не выходя. Лавки на первых этажах дают пассажирам все что душеньке угодно – сухую лапшу, шлюх, памперсы, мороженое, наркоту, пиво похожее на старческую мочу, сморщенный картофель, миску горячего бульона, бинты, книжки, алкашку, койкоместо. Народ тут живет простой, без претензий.

Сеть здесь нелегальная, все на вэпээне. Пароход не платит за электроэнергию и тепло. Дожевывает старые союзные еще коммуникации. Мусор почти не вывозят, жгут тут недалеко. Вонь с дымком с наветренной стороны и сейчас ее ощущаю.

Эх, Пароход-Пароходище. Детство мое. Своих не трогает, чужих не любит.

Иду, по сторонам зыркаю. Ну точно, не изменилось ничего, только хуже стало. Ободранное все, покоцаное, граффити везде, как татухи у шлюхи с Побережья, углы зассанные. Под кустами, на лавке, подростки сидят, вон синхронно капюшоны повернули в мою сторону.

Дверь мне открыла девочка, мелкая совсем, лет 11, а может и того меньше, тонюсенькая, одни глаза на ножках. Вы к маме, спрашивает, проходите и сама дверь нараспашку. Ну, дурочка непуганая, как нездешняя. Я прошел, а она кричит в комнату: «Мама, врач пришел!». Тут моя очередь напрягаться стала. Что за врач, что за дела?

В комнату прошел, а там душно, лекарствами пахнет. Мать такая маленькая, и даже как будто еще меньше стала. Подушка и та раз в пять больше. Желтая вся, кожа висит, руки палочки, один глаз бельмом заволокло, а второй блестит. Искорка на месте. Мать улыбнулась, а в самой жизни на сто грамм всего, и говорит: