Читаем Фрайди. Бездна полностью

Ничего особенного в здешнем оборудовании не было, разве что добавочные клавиши, обеспечивающие прямую связь с несколькими крупнейшими библиотеками мира – Гарвардской, Вашингтонской, Атлантического союза, Британским музеем, – минуя человеческих или сетевых посредников. Да, и еще – уникальная возможность прямого доступа к личной библиотеке Босса, которая располагалась прямо передо мной. Я легко могла бы читать его переплетенные бумажные книги на своем терминале, если бы захотела, даже не вынимая фолианты из их азотной среды, переворачивая страницы простым нажатием клавиши.

Этим утром я быстро просматривала каталог библиотеки Туланского университета (одной из лучших в Республике Одинокой Звезды), пытаясь найти историю старого Виксберга, когда по перекрестной ссылке наткнулась на описание спектральных типов звезд и… не могла от нее оторваться. Я не помню, в связи с чем там была приведена эта ссылка, но они попадаются и по самым невероятным причинам.

Я все еще читала трактат об эволюции звезд, когда меня отвлек профессор Перри, предложив сходить пообедать. Мы пошли, но перед этим я быстренько набросала для себя заметки о том, какого рода математические пособия мне понадобятся, – астрофизика захватила меня, но чтобы хоть чуть-чуть разобраться в ней, нужно знать ее язык.

В этот день я позанималась еще немного старым Виксбергом, по сноске попала на «Плавучий театр», музыкальную пьесу, посвященную той эпохе, а остаток дня провела, глядя и слушая бродвейские мюзиклы тех счастливых лет, когда Северо-Американская Федерация еще не раскололась вдребезги. Почему, интересно, сейчас уже невозможно писать такую музыку? Наши предки умели веселиться! Я одну за другой просмотрела «Плавучий театр», «Принца-студента» и «Мою прекрасную леди» и отметила для себя еще десяток подобных, чтобы просмотреть их потом (это и называется «ходить в школу»?).

На следующий день я решила как следует заняться изучением серьезных предметов, в которых мало разбиралась, – я резонно решила, что, как только мои преподаватели (кем бы они ни были) утвердят мой учебный план, у меня не останется времени для вещей по моему выбору. Еще бы! Прежние тренировочные курсы в системе Босса отнимали у меня куда больше двадцати четырех часов в сутки. Но за завтраком моя подруга Анна спросила меня:

– Фрайди, что ты можешь сказать мне о влиянии Людовика Одиннадцатого на французскую лирическую поэзию?

Я растерянно заморгала ресницами.

– Это как приз в лотерее? Для меня «Людовик» звучит как название сыра. Единственный французский стишок, который я знаю, – это «Мадемуазель из Армантьера», но он, наверное, не в счет…

– А профессор Перри сказал, что об этом надо спросить именно тебя.

– Он просто разыграл тебя, – пожала я плечами и пошла в библиотеку. Там я сразу наткнулась на старика Перри, он поднял на меня глаза от консоли.

– Доброе утро, – вежливо поздоровалась я с ним. – Анна сказала, что вы послали ее ко мне, спросить про влияние Людовика Одиннадцатого на французскую поэзию.

– Да-да, конечно, но… Вы бы не могли сейчас не мешать мне? Тут очень хитрый кусок программы… – Он опустил голову и вычеркнул меня из своего мира.

Разочарованная и слегка раздраженная, я взялась за Людовика № 11. Через два часа я вышла глотнуть свежего воздуха. Я ничего не выяснила насчет поэзии – насколько я могу судить, король-паук за всю жизнь не срифмовал даже «ton con – c’est bon»[40] и никогда не был покровителем искусств. Но я много чего узнала о политической жизни в пятнадцатом веке… Жуть! По сравнению с ней те маленькие заварушки, в которых я побывала, выглядели как детские ссоры в приюте.

Остаток дня я посвятила французской лирической поэзии, начиная с 1450-го. Недурные стихи. Во всяком случае, некоторые. Французский язык больше подходит для лирических стихов, чем английский, – чтобы извлекать красоту из диссонансов английского, нужно быть Эдгаром Аланом По. Немецкий же вовсе не годится для поэзии, причем настолько, что переводы звучат лучше, чем оригиналы. В этом, конечно, не виноваты ни Гёте, ни Гейне – сам язык уж больно противный. Испанский – настолько музыкален, что реклама пудры звучит на нем более поэтично, чем самые лирические строки на английском. Испанский язык сам по себе так красив, что стихи на нем звучат даже лучше, если читатель не знает испанского и не понимает смысла.

Мне так и не удалось установить, какое влияние на французскую лирику оказал Людовик Одиннадцатый, если он вообще оказал хоть малейшее.

Однажды утром я обнаружила, что моя консоль в библиотеке занята. Я вопросительно взглянула на главного, и он с видимой досадой оторвался от своих дел.

– Да-да, у нас сегодня, знаете ли, как-то народу прибавилось… М-да, вы… Вот что, мисс Фрайди, а почему бы вам не пользоваться терминалом в вашей собственной комнате? У него точно такие же возможности, а если вам будет нужна моя консультация, вы можете получить ее даже проще, чем сидя здесь, – наберите семерку, а потом ваш личный код, а я поручу компьютеру ставить ваш вызов вне очереди. Идет?