Берлинское правительство призвало народ к сопротивлению — и вскоре приняло все французские требования, исходя из реального соотношения сил. При этом оккупационные войска на два года оставались в Руре. Это вызвало шквал общественного негодования. Престиж социал-демократов, либералов и вообще Веймарской республики резко упал. Наиболее радикальные выводы сделал, как водится, Гитлер: он объявил главным врагом даже не Францию, а «правящих предателей, снова всадивших нож в спину немцам». Рурский кризис и позицию властей создала повод для призывов к силовому свержению «антинациональных властей».

Репарации стали историческим проклятием Веймарской республики. Именно они не позволив стабилизировать её экономику и расширить социальную базу, предопределили бесславный конец германской демократии через 10 лет после оккупации Рура. Выжимая платежи, французы пришпоривали коней, несшихся в пропасть. Возможно, они смутно об этом догадывались. Но деньги, как обычно, были нужны сегодня, сейчас…

В том же 1923-м правительство Вальтера Куно, вновь уступая безжалостному репарационному прессингу (более всего исходившему именно из Парижа), ввело жёсткую программу экономии. Результаты не замедлили проявиться — обвальное падения производства и зарплат, рост дороговизны, распространение безработицы и нищеты, политическая радикализация, рост ненависти, агрессивности и ксенофобиии. Поднялась волна социальных протестов. В августе кабинет Куно, лишённый массовой поддержки и политической воли, ушёл в отставку. Социал-демократический президент Фридрих Эберт назначил премьером авторитетного либерала Густава Штреземана, лидера Народной партии (несмотря на правое звучание, в Германии так назывались не фёлькише, а основная либеральная партия). Но машина политических потрясений работала уже своим ходом.

Сполохи грозных идиллий

Первыми выступили коммунисты, направляемые СССР и Коминтерном. Октябрьский мятеж 1923-го был поднят в октябре 1923-го по прямому указанию Москвы и вопреки позиции брандлеровского руководства КПГ, понимавшего обречённость этой авантюры. Выступление, локализованное в Гамбурге, быстро подавил рейхсвер. Это, однако, стало впечатляющей демонстрацией слабости законных властей. Их авторитет подрывался в германском рабочем классе, который являлся главной опорой республики.

Такой момент смотрелся как удачный для удара с правого края. Кто-то же должен был снять итоговый табаш с года перманентной тряски, начавшейся в Руре и дошедшей до Гамбурга. Установление ультранационалистической диктатуры, опирающейся на связку консервативной элиты с агрессивным популизмом «штурмовых» низов казалось куда более реальным, нежели коммунистический захват. Но действовать при таком раскладе нужно было немедленно, пока расшатанная власть не успела укрепиться.

Но основную опасность представляли не мятежи радикалов. И даже не военные путчи. Рейхсвером командовал авторитетный генерал Ганс фон Сект, твёрдо придерживавшийся конституционно-демократических принципов. Худшую угрозу несли сепаратистские настроения в окраинных землях. Особенно в Баварии, где одновременно возник первый очаг раннего гитлеризма.

Сам Гитлер был категорическим противником сепаратизма. Сохранилось его высказывание о предпочтительности Германии «большевистской, но единой» перед конгломератом разрозненных немецких земель, контролируемых иностранным капиталом (Пруссия, Саксония, Тюрингия попали бы под контроль СССР, Ганновер и Шлезвиг — Англии, Пфальц и Бавария — Франции…). Но планы «исправить ошибку Бисмарка» лелеялись баварской элитой. Полноту власти в Мюнхене сосредоточили глава земельного правительства Густав фон Кар, командующий военным округом генерал Отто фон Лоссов и начальник земельной полиции полковник Ганс фон Зайссер. Этот триумвират склонялся в пользу реставрации баварской династии Виттельсбахов, детронизированной «железным канцлером» всего-то полвека назад.

Принц Рупрехт Виттельсбах не высказывал возражений. Независимая Бавария представлялась царством социальной идиллии — аристократия над покорными крестьянами и послушными бюргерами. Требовалось лишь порвать все связи с безнадёжно испорченной Германией. Страной хищных капиталистов и взбудораженных пролетариев, демократической крамолы и марксистской бесовщины…

Нацистские банды мясников и сутенёров казались чиновным аристократам вполне пригодным инструментом для решения своих вопросов. Ведь их же ничего не стоит поставить на место! Неужто ночлежная рвань сильнее графа и принца?

Густав фон Кар формировался как личность в ритме XIX века, по-своему бурного, но куда более спокойного, нежели наступившие времена. Он не понимал того нового, что явилось в мир. Не понимал мощного подъёма низов. Не понимал сути тоталитаризма и его отличий от привычного консервативно-авторитарного монархизма. И потому не понимал, с кем имеет дело в лице странного, но энергичного истерика, решительного националиста, почему-то социалиста… Дьявол их всех разберёт.