В окружении Штрассеров выделялся организатор рабочих ячеек Эрих Кох — тот самый будущий гауляйтер Украины, один из самых чудовищных гитлеровских палачей во Второй мировой войне. Рядом с ними начинал и Вильгельм Кубе, впоследствии руководивший уничтожением каждого четвёртого белоруса. Характерно, что ультрарадикальные социалисты Кох и Кубе поначалу колебались между НСДАП и КПГ. Свой выбор они в конечном счёте сделали лишь под влиянием антисемитизма. Так же через коммунизм пришёл к нацизму и Геббельс. Что и говорить, такие кадры у коммунистов могли быть вполне при деле.

Фашизм против Гитлера

Быстро сколоченная организационная структура позволила ДВФП добиться небольшого, но осязаемого успеха: Штрассер-старший и фон Грэфе были избраны в рейхстаг. Десятки публичных собраний (основной метод партработы), издания, новые и новые ячейки — всё это ассоциировалось с идеологией штрассеровского фёлькиш-социализма.

Эта идеология была весьма своеобразной. Скажем, младший Штрассер так и не преодолел до конца пробольшевистские тенденции, в которых ему подпевал Геббельс. Люди, подобные Фольку, смыкались с радикальной социал-демократией. Кох, Кубе и вроде них напоминали национал-коммунистов (не случайно бывший гауляйтер Украины, представ перед польским судом, говорил о своих глубоких симпатиях к СССР). Но в целом базой ДВФП было правоориентированное меньшинство рабочего класса — основная масса пролетариев по всей Германии хранила верность СДПГ, и лишь маргинальные её слои отдавали предпочтение иным партиям. Поэтому значительную часть ДВФП составляли те же социальные группы, что и НСДАП — ремесленники, торговцы, люмпены, безработные и демобилизованные.

В своих воспоминаниях Отто Штрассер перечислял идейные разногласия, отделявшие его с братом от Гитлера: «Мы социалисты, он говорил языком капиталистов. Мы республиканцы, он вёл дела с Виттельсбахами и даже Гогенцоллернами. Мы либералы, он тоталитарист. Мы христиане, он атеист». Итак, социалистический радикализм, классово-пролетарская упёртость, республиканско-либеральные политические позиции и христианское мировоззрение — против тоталитаризма, заигрывающего с капиталом и аристократией… Тут и там гремучие смеси.

Идеалом Штрассеров была корпоративно-коллективистская система, проведённая несравненно более последовательно, чем в муссолиниевской Италии. Она должна была, по модели «Нового средневековья», охватить не только экономику, но и социальную жизнь, и государственно-политический строй. Будучи ярыми националистами, Штрассеры, однако, не акцентировали расизма. Даже во внешней политике они не разделяли гитлеровского стремления захватить Европу. Они скорее ориентировались на проект общеевропейской федерации, связанной общей культурой и экономическим взаимодействием. Пожалуй, менее централизованной, чем нынешний Евросоюз.

Штрассер-младший к тому же склонялся к германо-советскому альянсу против англо-французской «империалистической плутократии». Но даже это не было чем-то исключительным. Так же рассуждал и генерал фон Сект, и теоретик борьбы за «жизненное пространство» Мёллер ван ден Брук.

Штрассеров не приходится идеализировать. Этим «республиканцам, либералам, христианам» был не чужд культ насилия, составлявший глубинную суть нацизма. Иначе они не сошлись бы с Гитлером, не собрали бы вокруг себя «кубекохов», не сделались бы кумирами штурмовых отрядов. Но для них сила и жестокость всё же были инструментами достижения неких целей, что вообще характеризовало германскую культуру прошлых веков. Не то Гитлер.

Марш за голосами

Фюрер со смешанным чувством наблюдал за ДВФП. С одной стороны, успешное «хранение огня». Тем более, что, оказавшись за решёткой, он временно порвал с Ремом, уехавшим по контракту тренировать боливийскую армию (из бравого капитана, сумевшего захватить порученные ему объекты в ночь на 9 ноября 1923-го, был сделан стрелочник, виновный в провале «Пивного путча»). С другой, его никак не устраивало появление новых эффективных менеджеров, пусть и более-менее лояльных, как Грегор Штрассер. Но главное — Гитлер чётко уловил новый момент. Выйдя из Ландсберга в конце 1924 года, он резко сменил политическую тактику.

Пообещав впредь не нарушать закон, фюрер добился релегализации НСДАП и объявил о переходе к длительной парламентской борьбе. «Придётся переголосовать, хотя это дольше, чем перестрелять» — в своей характерной манере объяснил он соратникам суть нового курса. Это решение было вполне адекватно объективной ситуации в стране. Демократический режим устоял и укрепился. Экономика, как во всей Европе, двинулась на подъём. С Францией удалось достичь соглашения, облегчившего бремя репараций. Стабилизировалась социальная ситуация, а вместе с ней политическая жизнь. Радикализм вытеснялся на дальнюю обочину, экстремизм сходил на нет. Партия, делающая ставку на террор и мятежи, в изменившихся условиях была обречена.