Читаем Филумана полностью

Все это, конечно, было не со мной, а с десятками людей, минуту назад воодушевленных только одной целью – убить меня. Теперь эта цель была забыта, она исчезла вместе с разрушившейся коростой Георговой воли. Люди осознали себя – неизвестно где, в дремучем лесу, под катящимся на них валом лесных тварей. Вообще-то это были мои люди, мои анты. И мне было странно, что кто-то, какая-то нечисть, смеет решать их судьбу таким подлым и кровавым образом.

Брезгливо поморщившись, я дотянулась до кого-то, парящего в небе. Какого-то стервятника. Ухватилась за тонкую, но прочную нить, что вела от бессловесного пернатого существа прямо в логово его хозяина, к источнику воли.

Со стервятником мне было много легче, чем с людьми, – у них приходилось иметь дело с каждым разумом в отдельности, разрушать установку, усвоенную каждым человеческим мозгом. При этом борясь с самим мозгом, с его волей, все-таки существующей, упорно цепляющейся за вросший в сознание панцирь лжи.

У животных такой воли не было – они подчинялись своему хозяину неразумно и безответно – чистые болванчики на ееревочках. Потянув за одну из веревочек, я сразу вышла на кукловода. Не просто вышла, а явилась к нему в пещеру в ореоле пылдюшего гнева, сразу ухватив за грязтю, когтистую лапу-руку.

Там, где я готова была учинить свои суд с расправой, раздался истерический визг. Кукловод отчаянно дергался в железных тисках моей воли и причитал-рыдал-клялся' «Не я! Не я! Не я!» – и тыкал своим коготком куда-то вбок.

Я на мгновение замерла, прислушиваясь к своим ощущениям.

А и правда! Воля пойманного мною образца нечисти фосфоресцировала не тем оттенком, который присутствовал у зверья, по-прежнему идущего и идущего вперед, – кромсая, разрывая, комкая по пути куски человеческого мяса.

Вспомнилось, что в слежке за нашим караваном участвовало два вида шпионов. И пожалуй, пойманный сейчас экземпляр был тем первым, сравнительно безобидным, который только наблюдал. Нападал же второй – тот, который устроил засаду с поваленной елью.

Быстрее молнии вернулась я к карете – которую уже грызли, царапали, кусали снаружи, пытаясь добраться до меня и моей Филуманы. Заглянула в залитые кровавой ненавистью бессмысленные глаза первого попавшегося кабана и устремилась вдоль уже этой ниточки.

И тут я не раздумывала.

Удар, нанесенный мною, был такой силы, что гнусная тварь перекувыркнулась в воздухе прежде, чем расплющиться о неровные своды карстовой пещерки, где она нашла себе пристанище. Оглушенная и почти уже ничего не соображающая тварь еще пыталась встать на свои кривые ножки, когда второй мой удар буквально взорвал ее черепную коробку изнутри.

И это последнее, что я помнила. Отвращение к происходящему настолько переполнило меня, что сознание не выдержало и отключилось.

А может, это мой разящий топор, моя Филумана исчерпала весь запас слабеньких сил, имевшийся в моем организме…

* * *

Очнулась я от того, что кто-то неумело меня переворачивал, пытаясь снять парчовую накидку с капюшоном, отороченную дорогим блестящим мехом и расшитую шелковым узором.

На накидку позарились маленькие, юркие, но вполне человеческие глазки, которыми сейчас я и смотрела, не открывая своих глаз.

Все-таки человеческие. Я вздохнула с облегчением – неужто наконец этот звериный кошмар кончился?

– Деда, она живая! – раздался возмущенный голосок – мальчика? девочки – какого-то человеческого детеныша.

Не открывая глаз, я осмотрелась.

Дед детеныша-мародера, видно, копался в поклаже нашей телеги и сейчас поднял голову. Карета, где лежала я и находился ребенок, пытающийся меня раздеть, стояла посреди веселенького зеленого пейзажа. Деревья, солнышко… И гора трупов на земле. Из-под них не было видно ни дороги, ни придорожной травы. Большинство трупов растерзаны самым чудовищным образом. Попадались и звериные – но это как-то не бодрило.

Сочетание в одном пейзаже нежно-зеленого верха с кроваво-красным низом показалось мне очень тягостным. Дед, однако, этот пейзаж уже видел, и на него, в отличие от меня, зрелище впечатления не произвело.

– Не трогай, внученька, а то еще бросится да поранит! Я сейчас подойду, – пообещал он детенышу, оказавшемуся девочкой

Пока он плелся к моей карете, я осматривалась вокруг в поисках живых. Нашелся только один. Никодим, придавленный мертвыми телами, залитый и своей, и чужой кровью, внимательно следил за передвижениями деда. Ему было очень больно, но до поры до времени он боялся стонать. На трупы уже начинали слетаться мухи, и Никодим от всей души надеялся, что дедок с внученькой окажутся столь же безобидными мародерами, как и эти мухи.

– Конечно, живая, – подтвердил дедок, заглядывая в дверь. – Видишь, это черное паскудство у нее с шеи не слезло! Эй, девка, вставай, чего разлегласы

Столь добродушно-душевное подбадривание было обращено уже ко мне.