– Никто не покинет судно, пока не отправим на берег последнюю доску!  – жестко приказал он размахивающим руками матросам, радостно приветствующим подходящую лодку – Я размозжу головы трусам вот этим топором,  – поднял оружие Жуана,  – либо повешу их на берегу! Пока капитан болен, а штурман пропал, я буду вершить суд и расправу, данной мне капитан-генералом властью! Упаси вас Бог противиться моей воле!  – сказал маленький человек, взваливший на плечи в диком пустынном краю судьбу трех дюжин моряков.

<p>Глава IX</p><p>Лагерь на берегу</p>

В душном кубрике «Виктории», пропахшем карболкой и потом, умирал кормчий Вашко Гальего. В хмурые зимние сумерки он уносился в родную галисийскую Байону, бродил по кривым не мощеным улочкам, приходил на городское кладбище с массивными мраморными плитами и маленькой церковью. Там отпевали души усопших, отправлявшихся в плавание по загробной жизни. Он бродил мимо могил, читал знакомые имена друзей и врагов, коим удалось умереть дома, заснуть на освященной предками земле, слушать медный звук колоколов, пение монахов соседнего монастыря и незримо жить с людьми, духовно, вечно. Память приносила забытые лица, разговоры, обиды, за которые он не успел извиниться. Становилось грустно, будто многое сделал плохо, но исправить не мог.

Доброго старика, а ведь ему было всего пятьдесят лет, мучили обостренные болезнью угрызения совести, заставлявшие тягостнее переживать прошедшие годы. Хотелось покаяться в грехах, но не жестокому Богу отнимающему у него совсем не вовремя и по ошибке земную жизнь, а людям, коим преднамеренно или случайно сделал больно.

Он блуждал по заросшим травою дорожкам, крестился на лики фамильных склепов, вершивших над ним строгий суд, хотел сказать кому-то очень важное, накопившееся на душе, отягощавшее ее. Вместо облегчения становилось труднее. Память, черт бы ее побрал, воскрешала новые эпизоды, слова, поступки, голоса, названия кораблей, имена капитанов, подвластных людей. Боль росла, пухла тоскою в груди, уносила ночью в Испанию или родную Португалию.

Он знал, что должен найти что-то на кладбище, чувствовал, но боялся признаться, старался не думать об этом. Он хотел остаться с людьми, страшился умереть в далекой холодной стране и лежать на безмолвном пустынном берегу. Ужас предстоящего одиночества возрастал, терзал вместе с раскаянием мучительнее телесной боли. Если бы кормчий нашел на кладбище Байоны свою могилу – доказательство того, что его не положат рядом с убитым Элорьягой,  – то стал бы спокойно ждать конца.

Вашко спешил. Когда погасал серый дневной свет и вспыхивал желтый огонек масляного фонаря, он закрывал глаза, исчезал из кубрика, пересекал Атлантику, вдыхал запах зеленого листа, свежевырытой земли. Кормчий знал, какая она должна быть, видел у изголовья осыпавшийся песок, бурые камни среди густой травы, прилетевшую с моря чайку, но не мог найти это место.

Здоровым людям непонятны причуды больных, кажущиеся смешной глупостью, бредом воспаленного сознания. Сначала стариков стараются переубедить, подсмеиваются над смертью, потом не тревожат. Человек до смерти уходит от живых, замыкается, погружается в себя, создает воображаемые картины. Так произошло и со штурманом.

Жизнь по капельки иссякала в нем, уступала место галлюцинациям, голосам, свистящему шквалу ветра, гудевшему в ушах, ярким вспышкам света, ослепительным до боли в закрытых глазах. Что и кто был этот свет? Образ лучезарного Бога? Иной мир, приближающийся и удаляющийся от него? Смерть и полная пустота? Тогда зачем возвращаться в родной город, бродить по рыжеватым дорожкам? Свет и шум наваливались на португальца, внутри у него все сжималось и холодело. Однако было рано уходить. Сознание возвращалось, наплывало говором соседей в тесном кубрике, чтением Евангелия отцом Антонием, сказками и анекдотами Пигафетты, раздражающим тошнотворным запахом похлебки.

– Отец!  – Васко дотронулся до плеча кормчего.

– Сын…  – обрадовался старик.

– Спал?

– Я был дома, видел маму.

– Но ведь она…

– Спрашивала о тебе. Положи меня на спину, так трудно дышать. Я плохо вижу, дай руку.

– Что у тебя болит?  – Васко бережно перевернул отца.

– Не знаю. Устал.

– Пигафетта жаловался: ты ничего не ешь!

– Не хочу.

– Нельзя, отец! Ты должен вернуться в Испанию.

– Никому я больше ничего не должен. Жизнь прошла, я не жалею. Поздно отдавать долги.

– Зачем ты говоришь…

– О смерти?

– Ты хотел умереть дома.

– Не получилось. Спасибо святому Антонию, не дал утонуть в океане,  – старик попробовал улыбнуться.  – Похоронишь меня на земле.

– Может, поправишься?

– Жизнь сломалась внутри меня, кончилась… Страшно оставаться одному.

– Я вернусь за тобой!

– А вдруг не вернешься?

– Ничего с нами не случится. «Консепсьон» починили, «Сант-Яго» ушел на поиски пролива, «Тринидад» вытянули на берег.

– Слышал.

– Заготовили полные блокгаузы продуктов, напилили строевой лес для кораблей.

– Судьбу моряка определяет море. Не обещай.

– Капитан-генерал повысил мне жалованье.