Такие уж пошли и скрежет

Такой бесовский —

Польская гостья, украдкой крестясь, отходит.

        что — пусть режут!

Пусть жарят! — изловчился вдруг

И — головой прошиб сундук!

И к донне Марции на ручки!

А ведьма: «Отстояли внучка!

Теперь ему другой закон, —

Вторым крещением крещен!»

И, смраду завязавши в узел,

Мне пуд нос тычет: «Как в союзе

Дым и огонь, перст и ладонь,

Всадник и конь, — так в этот узел

Я кровь твою стянула. Вновь

Цвесть будешь ты — всем на любовь.

Еще приказываю прямо

На спинке спать, и будет дама

К тебе с визитом из трубы.

А если за мои труды

Хоть слово ты о том, что видел

И слышал… то — не будь в обиде,

Коль шейку… Понял? — Ну, смотри!»

А час спустя после зари…

Первые звуки менуэта. Последний слушатель — Венская гостья — бабочкой выпархивает в дверь. Вокруг Казановы — никого. Он — в пустоту — со все возрастающим жаром.

…Уж полная луна вставала

Предстала мне из мглы канала —

     (утишая голос)

Не смею имени назвать —

Венеции младая мать

И соименница, из пены

Как тб — возникшая. Колена

Я жарко обнял ей. Она ж,

Дивясь на юный возраст наш,

Как нехотя, с улыбкой важной

Нам плащ свой приоткрыла влажный…

И вот, на лбу моем, меж струй

И водорослей — поцелуй…

Когда ж пурпурно-бирюзовый

День занялся…

     СТАРЫЙ КАМЕРДИНЕР

  (в дверях, громким шепотом)

      Герр Казанова!

     КАЗАНОВА

     (спросонок)

Что? Кто? Ни с места! Что? Раздет!

Не принимаю.

     СТАРЫЙ КАМЕРДИНЕР

      Я портрет

Принес вам.

     КАЗАНОВА

      Что за лепет вздорный?

Что за портрет?

     СТАРЫЙ КАМЕРДИНЕР

      Сказать зазорно,

В каком, поганейшем из мест,

Висел…

     КАЗАНОВА

(принимая из его рук портрет, вглядываясь)

     Что значит?

     СТАРЫЙ КАМЕРДИНЕР

      Вот вам крест,

Бог покарай меня подагрой! —

Никто другой, как энтот наглый

Рифмач. Ловкач до этих штук-с!

     КАЗАНОВА

(широко раскрывая глаза)

Плащ… Водоросли…

(И — отчаянным криком.)

        Замок Дукс!!!

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

КОНЕЦ КАЗАНОВЫ

Книгохранилище замка Дукс, в Богемии. Темный, мрачный покой. Вечный сон нескольких тысяч книг. Единственное огромное кресло с перекинутым через него дорожным плащом. Две свечи по сторонам настольного Ариоста зажжены только для того, чтобы показать — во всей огромности — мрак. Красный, в ледяной пустыне, островок камина. Не осветить и не согреть. На полу, в дальнедорожном разгроме: рукописи, письма, отрепья. Чемодан, извергнув, ждет.

Озноб последнего отъезда. Единственное, что здесь живо, это глаза Казановы.

И надо всем — с высот уже почти небесных — древняя улыбка какой-то богини.

Казанова, 75 лет. Грациозный и грозный остов. При полной укрощенности, рта — полная неукрощенность глаз: все семь смертных грехов. Лоб, брови, веки — великолепны. Ослепительная победа верха.

Окраска мулата, движения тигра, самосознание льва. Не барственен: царственен. Сиреневый камзол, башмаки на красных каблуках времен Регентства. Одежда, как он весь, на тончайшем острие между величием и гротеском.

Ничего от развалины, все от остова. Может в какую-то секунду рассыпаться прахом. Но до этой секунды весь — формула XVIII века.

Последний час 1799 года. Рев новогодней метели.

     КАЗАНОВА

(над сугробом бумаг)

Теперь посмотрим этот хлам

Бумажный…

      (Читает)

   «Хочешь, пополам

Поделим: мне, дружок, урок,

Вам — розы…» Помню назубок!

Тереза? Нет, Манон! — Осел!

«Когда ты от меня ушел,

Я долго, долго…»

(После каждого отрывка, комкая, швыряет письмо в сторону.)

      «Черный ад

Вам уготован. Вот назад

Вам перстень ваш. Люблю». Бедняжка.

Монашка! От кольца — бумажка

Одна. А это что? «Вассал!

Нам Бог наследника послал.