Поминки заказали в «Пельменной», в Старом Городе. Здесь вообще очень часто устраивались поминки, унылая обстановка тому располагала. Тусклые окна плохо пропускали свет. На полосатых измятых шторах отдыхали жирные мухи. Поварихи в белых хлопчатобумажных халатах напоминали больше медсестер из ЛТП. Отсутствие вилок, кисельная кутья, которую непременно нужно было пробовать три раза, жидкий борщ, сквозь который просматривался заводской штамп на дне тарелки – все это наводило тоску.

– Пугаешь ты меня, – сказал Степа.

– Почему? – спросил я.

– Ты совсем перестал материться.

– Разве это плохо?

– Это настораживает. Все думаешь о чем-то, а нужно меньше думать и больше материться, тогда все будет в порядке.

– Я ни о чем не думаю.

– Думаешь. И вид у тебя…

– Какой у меня вид?

– Помнишь, ты в меня в детстве кирпичом кинул?

– Ну, помню.

– Так вот: у тебя такой вид, как тогда.

– Не бойся, я не собираюсь в тебя ничем кидать…

– Про тебя в Старом Городе ходят слухи, – Степан зевнул неторопливо, как старый цирковой хищник, а потом потянулся и уточнил: – Говорят, будто бы тебя парализовало…

– Парализовало? – удивился я.

– С месяц назад люди видели, как ты едешь в инвалидной коляске.

– Это был не я.

– А кто же тогда?

– Мой брат-близнец…

Мы выпили не чокаясь. Он водку, я – компот. Варвара Архиповна раздала всем завернутые в кулек карамель и печенье. Степан сунул кулек в карман и сказал:

– Мне пора. Я на работе только на половину дня отпросился.

– Спасибо, что помог.

– Не за что.

– Как жена?

– Не порть людям праздник.

Жена Степана была кореянкой. Я часто любил ее спрашивать, из какой она Кореи: из Северной, или из Южной. Жена Степана почему-то всегда обижалась таким вопросам и говорила, что она из Ростова-на-Дону.

Степан вышел из «Пельменной» и сквозь стеклянную дверь было видно, как он переходит через узкую улицу Старого Города, огибая застрявшие в пробке машины.

– Хороший у тебя друг, – сказала Варвара Архиповна.

– Да, он хороший друг, – согласился я.

Поварихи в белых халатах уносили грязную посуду и смахивали хлебные крошки. Тарелки звенели, их эхо билось о потолок, как эпилептик. На потолке крепились безмятежные пропеллеры вентиляторов. Пенсионеры собирали со столов пустые водочные бутылки.

– Когда это все закончится, нужно будет найти хорошего маклера и продать эту проклятую квартиру, – сказала Варвара Архиповна.

XI. Друг

1.

С тех пор, как успело стемнеть, ливень шел не переставая. Воздух за окном время от времени надрывно ныл прощальным гудком парохода Миллиарды капель-эмигрантов покидали небо и плыли в стремительном и однородном потоке к земле. И каждая из капель должна была умереть: разбиться, растечься, просочиться лишь для того, чтобы затем, испарившись, воскреснуть и вернуться обратно на обетованную тучу. Вернуться рано или поздно, смертью смерть поправ…

Неожиданной зарницей блеснула молния, вспыхнула на мгновение, как огонь зажигалки с неисправным кремнем. Это случилось где-то рядом: воздух загудел особенно громко и тоскливо, а оконное стекло, выдержав удар грома, гулко задрожало, будто в него только что врезался комедийный герой-неудачник. Проснувшись, я вскочил с раскладушки:

– Неужели два часа дня?

– Полтретьего ночи, – сказал человек.

Человек сидел в комнате, за моим компьютером Экран монитора показывал заставку рабочего стола вывешенные мной утром, какие-то немецкие озера Лицо человека озарялось голубым и нездоровым светом Он два раза деловито откашлялся.

Тогда я кинул в него подушкой, чтобы удостовериться в его реальности, и только потом спросил:

– Это ты, Ф.?

– Ну, наконец, проснулся, – сказал Ф., перехватив мою подушку, – я тебя здесь уже четыре часа караулю.

Голова у меня болела: то ли дождь изменил атмосферное давление, то ли утомительные похороны и поминки, забравшие все минувшие сутки, вызвали эту мигрень, но хотелось сейчас только одного: зажмурить глаза и сквозь дрему слушать мокрую и ноющую темноту, засыпая постепенно. Но, крякнув, щелкнул выключатель, и в комнате загорелся яркий электрический свет, так что мне вновь пришлось подняться.

– И не думай спать, – Ф. встал из-за компьютера, – мне надоело ждать тебя и играть в этот идиотский «Сапер».

– Ты все-таки получил мои письма? – спросил я.

Еще недавно я ждал разговора с Ф. Представлял, что ему скажу, и что он мне ответит, а теперь слов у меня не было. Более того: видеть Ф. мне совсем не хотелось.

– Получил, – зевнул Ф., – ты очень меня позабавил.

– Поза-ба-вил!? – я предполагал любой комментарий к моим письмам, но только не «позабавил».

– Да, очень забавно, – кивнул Ф., – нет, про уран – это просто глупая бессмыслица. Зато про брахманов – очень смешно. И про Махно с этим, как его, Ахуро-Ниссаном, смешно тоже. Я, на всякий случай, в Москве показал твои опусы своей знакомой. Она историк, работает в аспирантуре МГУ. Она так хохотала, и знаешь, что у меня спросила?

– Нет.

– Спросила кто ты: сказочник или псих?

– А ты?

– Я сначала ответил ей, что ты сказочник. Потом, что ты – псих. А потом подумал и сказал, что ты и сказочник, и псих одновременно. Одно другому не мешает.