– Ты почему опоздал, Растрепин!?

– Будильник не зазвонил, а еще я ходил в аптеку за лекарством для бабушки, – соврал я.

– Быстро на урок, двоечник!!! – опять закричала директриса.

– Я уже окончил школу, и даже институт закончил, – робко возразил я.

– Это ты тогда закончил. А сейчас нужно еще учиться, потом сдать экзамены, написать курсовую и тогда, может быть, если бросишь курить, тебя пустят в бомбоубежище…

Я зашагал школьным коридором, но и здесь все успело измениться, и я ничего не узнавал. Появились переходы, двери, лестницы, туннели. Я брел, как ищущая сыр крыса, в стеклянном лабиринте. Наконец, я отыскал трансформаторную будку, вошел туда и очутился в школьной столовой.

Здесь, в тусклом свете, почти на километр тянулись и терялись вдали ряды бильярдных, ломберных, разделочных, операционных, торговых, выставочных столов. На них, как туши животных, громоздилось снятое зимнее платье. За столами сидело много-много людей – все те, с кем я когда-то учился: в школе, в институте, в секции настольного тенниса, в кружке авиапланеристов; было даже несколько человек из моего детского сада и из киевского бизнес-тренинга, но я давно уже успел забыть, как зовут большинство из них.

Когда я появился, все на меня вежливо зашипели – я ведь опоздал. Я сел за парту, за самую обыкновенную, какую только мог найти. Тем временем впереди появился лектор – Мария Кюри, и я отчетливо вспомнил, что это именно она, а не директриса, на самом деле преподавала нам химию в школе. Вместо кафедры стояла барная стойка. Вместо черной доски белела простыня.

– Тема сегодняшней лекции, – сказала Мария Кюри, – «Как выжить в условиях ядерной зимы».

Все вокруг начали что-то записывать. Я порылся в многочисленных карманах своего пальто, но ничего не обнаружил.

– Одолжите карандаш, пожалуйста, – обратился я ко всем.

Кто-то протянул мне губную помаду, и писать помадой оказалось очень удобно. Буквы сами появлялись в тетради без малейшего усилия с моей стороны.

– Конспектируем план лекции:

2. Люди – телевизоры.

3. Судьба – дистанционный пульт.

4. Жизнь – телепередача.

5. Смерть – обрыв кабеля.

– Есть вопросы? – спросила Мария Кюри.

Я поднял руку – вопросов у меня накопилось много…

IV. Змей

В потоке горячей летней пыли кавалькадой неслись мотыльки троллейбусных талонов. Дети придерживали руками панамы. Собака бассет на натянутом поводке с парящими ушами лаяла вслед ветру.

Пряча глаза за стеклами темных очков, я шел от остановки к дому с пакетом из супермаркета. Банки и бутылки рельефной мускулатурой выступали сквозь полиэтилен. Я боялся, что ручки пакета могут не совладать с гравитацией и оборваться.

На остановке женщина-реализатор торговала с лотка газетами, журналами и календарями. Опасаясь ветра, она грудью прижимала полиграфию к лотку. Я хотел было купить у нее календарь для кухни. Но на календарях в ассортименте встречались только фотографии Безрукова, «Фабрики Звезд» и Дэвида Бэкхема, поэтому делать приобретение я постеснялся…

…На скамейке рядом с моим домом сидела слепая старуха – соседка с первого этажа. Ее седые волосы под действием циклона развевались, как сорная трава. Глаза смотрели внутрь – их белки давно сварились в котле прожитых лет.

– Добрый день, – сказал я старухе, присаживаясь рядом, – не возражаете, я закурю?

– Ты новый жилец в Ф. квартире? – спросила она не поворачивая головы.

– Да, – сказал я и зачем-то кивнул, хотя в этом не было никакой надобности.

– Хорошая Ф. женщина была, царство ей небесное.

– Да, – согласился я.

Я сбил с сигареты пепел. И пепел, обугленный табак, заскользил по асфальту перекати-полем, без корней и без судьбы.

– Странный у вас дом, – сказал я.

– У нас очень, очень хороший дом был когда-то. Замечательный. Вам, молодым, не понять. Живете в коробках и соседей не знаете. А у нас все как одна семья всегда были. Все праздники вместе. Помню, пирогов испеку и всем деткам нашим раздам. А голубятня. Зачем, спросите, снесли голубятню? Кому она мешала? Муж мой покойный, царство ему небесное, ох, он уж голубей любил. Всех по именам звал. Всех. Гагарин, Титов, Комаров…

– Космонавты?

– Бог с тобой, какие космонавты, голуби, голуби, сынок…

– М-да… И вы ничего странного не замечали в последнее время? – Мой вопрос прозвучал совершенно бездарно, будто реплика из милицейского сериала.

Старуха повернулась ко мне. Ее целлулоидные глаза не блестели на солнце. Она печально вздохнула.

– Ах, извините, – спохватился я.

– Ничего, сынок, ничего. Я уж привыкла. Десять лет как не вижу.

Я понял, что не узнаю у нее ничего. Она могла в деталях рассказать все, что было 12 апреля 1961 года, но не помнила и позавчерашнего дня.

Мы молчали. Моя сигарета истлела. Новую закуривать не хотелось.

– Вот старый черт, опять на крышу, поди, влез, – всплеснула вдруг руками старуха.