Читаем Фаворит императрицы полностью

Но все равно весело – сравнивать лицо свое и характер. И уж совсем замечательную латинскую пословицу она записала в книжицу: «Аmore, more, ore, re sis mihi amicus».

– Павла, смотри как получается. Аморэ – знаешь, что такое? Это любовь. А теперь отымай по одной букве… Аморэ, морэ, орэ, рэ… И вот что получается: любовью, молитвой, характером, делом – будь мне другом.

Из всей латинской пословицы Павла услышала только первое слово – любовь. Как только аморэ начнут склонять – добра не жди. За аморэ Сурмилов не похвалит. Только любовной интрижки с молодым шляхтичем не хватало при их-то бедах. Вечером Павла начала разговор:

– Митька с каретой вчера явился. Все, говорит, починено и к дальнему путешествию приготовлено. Лошадей купим у Гондлевских. Я сама договорюсь. Стало быть, в Россию ехать можно.

Лизонька выслушала дуэнью без прежнего восторга (раньше только и твердила: домой, домой!) и сказала рассудительно:

– Как же мы поедем? Две дамы в сопровождении Митьки? У нас и кучера нет. Не говоря о том, что нас некому охранять.

– Раньше вы так не рассуждали! – вспылила Павла, круглое лицо ее пошло пятнами, подбородок нежно затрепыхался. – Я не хотела уезжать из Варшавы. Я умоляла дождаться там вашего батюшку. Но вы меня не послушались, бросились неведомо куда.

– Но все ведь обернулось самым лучшим образом. Жалко Прокопия (она вспомнила погибшего кучера), но видно, такова воля Божья. А теперь княгиня Гондлевская предлагает мне написать батюшке, чтоб он знал, что я жива и благополучна.

– Да куда писать-то? Княгиня бы пообмыслила прежде, чем говорить. Где они сейчас, папенька ваш? Может, в Париже, а может, уже и в Петербурге. Кругом война. Пока еще тихо, а потом как полыхнет! А хляби октябрьские? Пока осень, почитай, сухая, землю слегка только обрызгивает дождичком, а дальше как развезет дороги… Придется ждать, пока снега лягут. А бывают ли у них тут хорошие санные пути и кто нам карету на полозья поставит? У меня, моя дорогая, прямо голова идет кругом!

Лизонька только хмурилась, глядела с напряжением, потом уставилась в окно, отыскивая глазами Большую Медведицу.

– Боюсь я ехать, – сказала она наконец.

– А я вам не верю! – крикнула Павла. – Вернее, понимаю, угадываю, какой вас страх обуял. Это шляхтич местный вам сердце размягчил. Охи, вздохи, аморэ-морэ, туда-сюда… вот и размягчились.

– Павла, опомнись. Ты говоришь вздор! Тебе ли не знать, что мое сердце занято!

– Было занято, да образ истлел. Одна пыль осталась и ушла меж пальцев речным песком. – Обида заставляла Павлу говорить языком поэтическим, но трезвый голос требовал все расставить по своим местам. – А молодого шляхтича можно понять, такая богатая невеста каждому лакома!

– Ла-акома? Уж не подозреваешь ли ты, что княжич Ксаверий оказывает мне знаки внимания из-за батюшкиного богатства?! – вскричала потрясенная до глубины существа своего Лизонька.

– Я не подозреваю, я знаю! – взвизгнула Павла и залилась слезами.

Большого труда Лизоньке стоило успокоить свою дуэнью, но вопрос об отъезде так и остался открытым. Ночь Лиза провела плохо. Навалилась вдруг тоска. Она и раньше случалась, и Лиза даже определение ей нашла – сиротская. Это было связано с тем, что перед глазами почти осязаемо появлялся неясно образ матери, которую она никогда не видела. Мать ее и убаюкала, но как впала Лизонька в дрему, так и полезли в уши какие-то голоса, шептавшие всякие несуразности, – ни понятия, ни смысла. Павла, сидя внутри каменного медальона, выкрикивала свои гнусные подозрения, а вокруг нее бесились ожившие персонажи, которых видела она на портале замка. Резвились дельфины, хохотали головастые херувимы, летая среди пыльных пальм.

Проснулась она вдруг, словно за руку себя схватила и вывела из негодного сна. Но облегчения это не принесло. Теперь въявь стыд поймал ее когтистой лапой. Неужели она и впрямь разменяла любовь к своему Финисту на мелкие блестки шляхетского остроумия? Замок был неспокоен, что-то скрипело снаружи, может, разболтались скобы, держащие водосточную трубу с грифоном, или царапала стены старая ель, росшая у западного входа. Взмах мягких крыл за окном (может, почудилось?) вызвал в памяти круглоголовых сов и жителей развалин – нетопырей. Из обжитой части дома слышалось хлопанье дверей, вздохи, чей-то сбивчивый шепот и даже слезы.

Всего этого Лизонька слышать не могла ввиду удаленности ее комнаты от апартаментов хозяев, но услужливое воображение на этот раз вполне совпало с действительностью: хлопали рассерженно двери, плакала от обиды княгиня, а старый князь, как и в молодости – первый прекослов, охочий до спора. Исходил желчью в крике.