Читаем Фаворит императрицы полностью

Вначале это приписали обычному обмороку – как не испугаться в этом ужасе, но потом, когда Лизу уложили на расстеленную на земле попону и запалили фонарь, который чудом не разбился, обнаружили на затылке девушки здоровенную шишку, она слегка кровила. Вторая рана была на руке, весь рукав промок от крови, видно, поранилась оконным стеклом.

Митька выпряг лошадь, удивительно, что она не переломала себе ноги, и поскакал вперед в надежде сыскать какое-нибудь жилье.

Бедная Павла! Что жалеть Лизоньку, она без сознания, мозг ее отключен, и ей хорошо. Что жалеть кучера, который лежит, раскинув руки, все еще сжимая в одной свой кнут, он мертв, и ему если не хорошо, то хотя бы покойно. А несчастная одинокая Павла в полном сознании и потому отдает себе отчет в происходящем. Их положение ужасно, ужасно! Лизонька жива, хоть слабо, но дышит. Значит, она не умрет. А где ей жить? Где найти безопасное место, чтобы они, страдалицы и странницы, могли бы приклонить свои измученные головы? А когда приклонят, что дальше, что утром? Лизоньку ведь надо как-то лечить…

– У-у-у… – Она тихонько завыла и скоро потеряла представление о месте и времени. Ей казалось, что душа ее уже отлетела. Может, она умерла? Помнится, когда карета завалилась, она сильно зашибла бок и локоть, и ногу. Она прожила чистую жизнь, а потому смерть ее была бы легкой. Она попросту не заметила, что умерла. Вокруг небо, звезды, все сияет, и она отлично видит, какая звезда ближе, какая дальше. Иные так совсем рядом, протяни руку и хватай холодное, колючее светило. Сейчас ангелы прилетят, зашелестят крылами и унесут ее, легкую, в аквамариновую высь.

В сознание ее вернул еле слышный стон Лизоньки. Павла сразу ожила, спустилась с небесных высот на землю и поняла, что очень замерзла. Бог дает крест, дает и силу. Надо было действовать. Сундуки, как уже было упомянуто, не пострадали. Она поранила пальцы, обломала ногти, пытаясь развязать узлы, но сундук открыла. Когда вернулся Митька, с телегой и двумя плохо различимыми в темноте фигурами, Павла уже была одета в свой самый лучший наряд, а Лизонька лежала, заботливо укрытая попоной.

– За смертью тебя посылать! – обругала она Митьку, достойного никак не ругани, а похвалы, но положение хозяйки, которое навязала ей жизнь, обязывало к крику, иначе никакого уважения не будет, Митька не обратил ни малейшего внимания на грозный вид дуэньи.

– Здесь мельница рядом. А за лесом, верстах, говорят, в пяти, при дороге приличный трактир, гостиница по-ихнему, – сказал он радостно. – Поехали. Карету на мельницу доставят, я за ней завтра вернусь. Поднимайте барышню, ее надо в телегу перенести.

– Вначале сундуки погрузите, – деловито приказала Павла. – Я между них сяду, а голову Лизоньки – ко мне на колени.

Дорога опять пошла лесом. В печальном его сумраке Павла вновь принялась дрожать, на этот раз ее волновали не разбойники, а мысли о бренности сущего. В ногах Лизоньки лежал мертвый кучер. Павла воспротивилась было ехать с покойником в одной телеге, но Митька сказал:

– Не в поле же Прокопия бросать…

Гостиница «Белый вепрь» представляла из себя несколько разномастных, живописно скомпонованных строений, прижатых лесом к перекрестью дорог. Главный дом, одноэтажный, из белого камня, с островерхой крышей, похожей на натянутую на уши шляпу, вмещал в себя трактир и комнаты для проезжающих, прочие строения, а проще говоря, сараи, предназначались для лошадей. В одном из них размещалась кузница, равномерное постукивание молота по наковальне сопровождало наших постояльцев все три дня, которые они провели под этим негостеприимным кровом.

Эти дни, конечно, были посланы Павле в испытание. Лиза по-прежнему не приходила в сознание. Казалось, она просто спит – ни стонов, ни бреда, и рана на голове ее не беспокоит. Лекаря в городке не было, последнего призвали в армию, но сыскался аптекарь. Он осмотрел пострадавшую, ощупал рану на затылке. Во время осмотра он очень много говорил, разумеется по-польски. Павла понимала редкие слова, но согласно кивала, выражая этим полную веру в медицину. Но когда аптекарь принес банку с пиявками, Павла попробовала воспротивиться – больная и так потеряла много крови. Но где ей было совладать с решительным польским аптекарем! Пиявки впились в нежный Лизонькин затылок, потом набухли кровью, как мерзкие красные колбаски. Вышеупомянутая процедура облегчения больной не принесла. Кормили наших постояльцев неважно, ссылаясь на нехватку продуктов – это осенью-то! – воды горячей не допросишься, в комнате холод. Павла пыталась погреться у огромного очага в главной зале, но скоро отказалась от этого. Над очагом висела голова дикого вепря. Не поймешь, из чего сотворена эта страшная морда – чучело или муляж, но хитрые узкие глазки словно следили за Павлой, словно подмигивали. В зале было полно пьющего народа мужского пола. Все они горланили песни и таращились на пышнотелую заезжую гостью с тем же плутовским выражением, которое мастер придал страшной роже вепря. Выражение это, как ни странно, волновало, но больше пугало. А ну как… страшно подумать!