Однако их арктурианская логика был еще слишком сильна. Вместе со мной они лили горькие слезы, но не могло быть и речи об изменении плана. План был утвержден, они же представляли просто набор инструментов, нужных для его проведения в жизнь.

И все-таки, используя их сочувствие, мне удалось его изменить. Приведу разговор, в ходе которого стало ясно, что изменение совершилось.

Эйнар Джонсон, этот самый успевающий ученик, практически не расстающийся со мной, однажды сказал:

— Все говорят о том, что мы уже люди. Ты сам сказал, что это так, и значит, это правда. Мы начинаем понимать, насколько велик и прекрасен человек. — Говоря это, он буквально лучился торжественностью. — Оставшиеся на нашей планете и не располагающие ни человеческими телами, ни равновесием между разумом и чувствами, которое ты называешь душой, не смогут оценить и понять огромный скачок, совершенный нами. Мы никогда не вернемся к прежнему состоянию, ибо слишком много потеряли бы при этом.

Наши соплеменники руководствуются в своих поступках логикой и полагаются на то, что мы им сообщаем. Мы известили их обо всем, чему научись, и план был пересмотрен. Во Вселенной достаточно места и для нас, и для вас.

Не будет миграции с нашей планеты на вашу. Мы останемся среди вас, будем размножаться и жить, как ты нас этому учил. Может, когда-то и мы достигнем того величия, которое так восхищает нас в людях.

Мы поможем вам найти свое предназначение среди звезд, как нашли его мы.

Склонив голову, я расплакался. Это была победа.

Прошло четыре месяца, и я вернулся к себе. Халлаган предоставил водителей самим себе и покинул перекресток, чтобы встретить меня вопросом:

— Куда это вы пропали?

— Болел, — ответил я.

— Заметно. Вам нужно было… Что за идиот там вылез! — И он помчался на свое место, свистя изо всех сил.

Я поднялся по лестнице наверх — да, она явно требует ремонта. Сняв с двери табличку, вошел внутрь.

Приемная имела типичный вид помещения, в котором давно никого не было. Дворник вообще не открывал окон, поэтому воздух был спертым и затхлым. Я по привычке ожидал увидеть Марджи сидящей за столом, но это было совершенно нереально. Если девушка получает жалованье и вместе с тем ей совершенно нечего делать, единственное место, где ее можно найти — это пляж.

Мой стул покрывал слой пыли, но я сел на него, не дав себе труда ее стереть. Закрыв лицо руками, я вглядывался в человеческую душу.

Все зависело именно от моего умения. Я знал людей, знал их очень хорошо, может, даже лучше всех.

И ведь единственная возможность спасти человечество заключалась в том, чтобы привить этим тридцати существам все самое хорошее и благородное, убедить их, что все люди именно таковы. Только при этом они могли счесть нас равными себе.

Я взглянул в будущее и увидел, как они гибнут один за другим. Я не дал им ни малейшей возможности защитить себя. Они совершенно не готовы к встрече с таким человеком, каким он является на самом деле. И не смогут этого понять.

Все то, что так восхищает человека — добро, благородство и красота, одновременно вызывает его ярость, когда он это находит.

Они беззащитны, поскольку не понимают этого, и погибнут, побежденные яростью, завистью и жаждой уничтожения — именно так реагирует человек, оказавшись лицом к лицу со своими идеалами.

Я закрыл лицо руками.

Что я наделал?..

_{Перевод с англ. И. Невструева}

Эдмонд Гамильтон

НУ, И КАК ТАМ?

1

Выходя из госпиталя, я не хотел надевать мундир, но другой одежды со мной не было. Кроме того, я был счастлив, что меня наконец выписали. Однако, поднявшись на борт самолета, летящего в Лос-Анджелес, я тут же пожалел об этом.

Люди смотрели на меня и перешептывались, а стюардесса одарила меня лучезарной улыбкой. Видимо, она сообщила и пилоту, потому что тот вышел ко мне, пожал руку и сказал:

— Для вас такой полет просто семечки.

В самолет вошел низенький человек в очках, огляделся и сел в соседнее кресло. Ему было лет пятьдесят—шестьдесят. Несколько минут он беспокойно вертелся, прежде чем устроился удобно. Тогда он взглянул на меня, заметил мундир и бронзовый значок с цифрой 2.

— Да ведь вы из Второй Экспедиции! — сказал он, а потом добавил: — Вы же были на Марсе!

— Да, — ответил я. — Был.

Он восхищенно уставился на меня. Это не доставило мне особого удовольствия, но его любопытство было таким дружелюбным, что я не смог дать ему должного отпора.

— Ну, и как там? — спросил он.

Самолет набирал высоту, и я смотрел на убегающую назад аризонскую пустыню.

— По-другому, — ответил я. — Совсем по-другому.

Казалось, такой ответ его полностью удовлетворил.

— Верно, — произнес он. — Вы летите домой, мистер…

— Хэддон. Сержант Френк Хэддон.

— Вы возвращаетесь домой, сержант?

— Я живу в Огайо, а сейчас лечу в Лос-Анджелес, навестить кое-кого.

— Вот и хорошо. Надеюсь, вы неплохо повеселитесь, сержант. Вы это заслужили. Вы, парни, провернули великое дело. Я читал в газетах, что, если ООН организует еще пару экспедиций, у нас будут там целые города, регулярное пассажирское сообщение и тому подобное.