— Мы выпрыгнем с парашютами, как только увидим корабль, находящийся в пятидесяти милях от берега, а самолет упадет в море. На борту корабля мы получим новый приказ. А эта миссия завершена.

(Перевод с англ. И. Горачин)

Фриц Лейбер

ЗДРАВОМЫСЛИЕ

— Входи, Фи, и устраивайся поудобнее.

Звучный голос и внезапно открывшийся вход застигли Генерального Секретаря планеты за игрой с одним из комков зеленоватых газоидов. Он зажал их в кулаке и теперь смотрел, как плоские, нервущиеся усики вылезают между его пальцами. Он медленно, перекосив шею, повернул голову. Устремил на правителя мира Каррсбери взгляд, который был одновременно простодушным, хитрым и пустым. Внезапно на его лице появилась нервная улыбка. Худощавый мужчина напрягся, насколько ему позволили привычно опущенные плечи, вошел и опустился на самый краешек пневматического контурного кресла.

Он смущенно посмотрел на комок газоидов в своем кулаке, затем перевел взгляд, ища подходящую щель. Не найдя ее, он сунул комок в карман. Затем, стиснув руки, подавил дрожь. Глаза его были устремлены в пол.

— Как у тебя дела, старик? — спросил Каррсбери с дружеской теплотой в голосе.

Генеральный секретарь не поднял взгляда.

— Тебя что-то беспокоит, Фи? — озабоченно спросил Каррсбери. — Ты чувствуешь себя немного несчастным или недоволен своим… э-э… перемещением теперь, когда пришло время?

Генеральный секретарь все еще ничего не отвечал. Каррсбери нагнулся над матово-серебристым полукруглым письменным столом и настойчиво произнес самым своим убедительным тоном:

— Начинай, старина, расскажи обо всем!

Генеральный секретарь не поднял головы, но закатил свои странные, смотрящие в пустоту глаза вверх, пока они не уставились прямо на Каррсбери. Он слегка вздрогнул, его тело словно уменьшилось, и руки крепко сцепились друг с другом.

— Я знаю, — тихим, сдавленным голосом произнес он. — Ты считаешь меня душевнобольным.

Каррсбери выпрямился, и брови его в удивлении поползли к гриве серебристых волос.

— О, ты не должен волноваться из-за этого, — быстро продолжил Фи, когда первый лед был сломлен. — Ты так же хорошо, как и я, знаешь, что значит это слово. Еще лучше… нам обоим лучше провести исторические исследования, чтобы выяснить это.

— Душевнобольной, — словно во сне, повторил он, взгляд его блуждал. — Значительное отклонение от нормы. Неспособность следовать основополагающим правилам, определяющим все поведение человечества.

— Глупости! — Каррсбери снова взял себя в руки, и на его лице опять появилась неотразимая, сердечная улыбка. — Не имею ни малейшего представления, о чем ты говоришь. Ты немного устал, слегка перенапрягся, чуть рассеян — это я могу понять, принимая во внимание бремя, которое ты несешь. Небольшой отдых снова вернет тебя в форму, милый маленький отпуск вдали от всего. Но мысль, что ты… смешно!

— И все же, — взгляд Фи впился в Каррсбери, — ты считаешь меня душевнобольным. И всех моих коллег в правительстве мира ты считаешь душевнобольными. Поэтому ты и заменяешь нас людьми, по десять лет обучавшимися в твоем институте политического руководства — с того мгновения, когда ты с моей помощью и под моим покровительством стал президентом мира.

Каррсбери отступил перед категоричностью этих объяснений. Его улыбка в первый раз стала несколько неуверенной. Он хотел что-то сказать, но не решился и посмотрел на Фи, словно надеялся, что тот добавит что-нибудь еще.

Но этот тип снова уставился в пол.

Каррсбери откинулся назад и задумался. Когда он наконец заговорил, голос его снова был естественным, не таким наигранно успокаивающим и отеческим.

— Ну, хорошо, Фи. Послушай, ты можешь честно ответить на мой вопрос? Не будешь ли ты — и остальные — счастливее, если избавишься от всей ответственности?

Фи удовлетворенно кивнул.

— Да, — сказал он, — мы были бы… но… — лицо его напряглось. — Ты видишь…

— Что вижу? — настойчиво спросил Каррсбери.

Фи с трудом сглотнул. Он, очевидно, был не способен продолжить. Он медленно опустился на край кресла, и, давление выдавило зеленого газоида из его кармана. Его длинные пальцы обхватили комочек и начали нервно мять его.

Каррсбери встал и вышел из-за письменного стола. Участливые морщины на его лбу больше не выражали никакого удивления, они не были настоящими.

— Не вижу, почему бы мне не рассказать тебе всю историю, Фи, — просто сказал он. — Как ни странно, я всем обязан тебе. И теперь больше не нужно держать это в тайне… нет никакой опасности…

— Да, — согласился Фи с быстрой горькой усмешкой. — Тебе уже несколько лет нечего опасаться смертельного удара. Если мы когда-нибудь восстанем, — взгляд его был устремлен на противоположную стену, где тонкие прямые щели свидетельствовали о наличии двери, — твоя тайная полиция будет тут как тут.

Каррсбери вздрогнул. Он не предполагал, что Фи это известно. В его мозгу странным образом появилось выражение «Хитрость душевнобольного». Но только на мгновение. Дружелюбное самодовольство снова захлестнуло его. Он подошел к креслу, в котором сидел Фи, и положил руки на его обвисшие плечи.