— Скажите, машина только за товарищем Муравьевым? Обо мне вам ничего не говорили? — спросила Вера Михайловна шофера.

— Здравствуйте, Вера Михайловна! — сказал шофер. — О вас мне ничего не говорили.

— Так я и знала.

— Оставьте, Вера Михайловна. Не все ли равно? — сказал Муравьев.

— Нет, не все равно, — возразила она с едва скрытым раздражением.

Дорога была прямая, крытая мелким шлаком. Шофер быстро повел машину. Шлак шипел под колесами, и в сторону отлетали неплотно утрамбованные куски. Быстро пронеслись через поселок, справа мелькнул и пропал пруд. Машина была открытая, ветер бил в лицо. Было приятно сидеть так, не отворачиваясь, чуть прищурив глаза. Муравьев положил руку на спинку сиденья и слегка прижал к себе Веру Михайловну.

— Все в порядке, — сказал он.

Она не ответила, но и не отстранилась.

Машина влетела в лес. Неожиданно резко и приятно запахло сосной. Освещенные фарами сосны выглядели неправдоподобно, как в сказке. Вот-вот из-за такой сосны выйдет медведь…

Но медведь не вышел. Вскоре послышался шум завода, свистки паровоза. За деревьями показалось красное зарево: на мартенах выпускали металл.

Потом лес кончился, машина сбежала с шоссе и, переваливаясь на ухабах, поползла по песку. У двухэтажного бревенчатого дома, над подъездом которого горел запыленный фонарь, шофер затормозил.

— Я приехала, — сказала Вера Михайловна. Она вышла из машины и протянула руку Муравьеву. — Спасибо! В первый свободный вечер прошу к нам.

Из подъезда выбежал невысокий толстенький человек и, вытирая платком лицо, взволнованно заговорил:

— Веруся, ты? Только сейчас пришел домой, вижу — телеграмма. — Он суетливо тыкал ей белый бланк и робко заглядывал в лицо.

Машина тронулась. Теперь Муравьев понял, в чем у них дело. Жалкий тип. Он вспомнил, что Вера Михайловна назвала его «мое несчастье». Правильно, иначе такого человека и назвать нельзя. Не мог пораньше узнать, нет ли телеграммы от жены. Муравьеву стало жаль Веру Михайловну. И он подумал о себе: «Наверно, и мне не очень-то весело будет с ним работать».

ГЛАВА II

В первую ночь Муравьев долго не мог заснуть. Он лежал в выбеленной комнате в доме приезжих, дом этот стоял среди леса. Было жарко, он оставил открытым окно.

За окном, за лесом, шумел завод. На потолке иногда возникали дрожащие отсветы пламени, и толстые ночные бабочки, просыпаясь, начинали стучать в верхнее стекло.

Для знакомых было неожиданностью, что он разошелся с женой. «Ведь они так хорошо жили», — говорили о них знакомые. Да, другим могло казаться, что они жили хорошо. А на самом деле он был плохим мужем, и жена ушла от него. Он женился мальчишкой, жизни не знал, и ему казалось, что настоящий мужчина не может прожить всю жизнь с одной женщиной. Он начал изменять ей, отдалился от нее, иногда по нескольку дней не появлялся дома. Она долго терпела, но в конце концов терпения не хватило, и начались семейные сцены. Потом он уехал с другой женщиной на Урал и там понял, что по-настоящему любит только свою жену, но было уже поздно. Когда он вернулся, она встретила его холодно и спокойно, и настало его время просить и унижаться. Но все было кончено. И теперь тяжелее всего было сознание, что он сам виноват во всем.

И теперь Муравьев думал о том, что многие живут неправильно и неумело. Как же нужно правильно жить? Говорят, что чаще всего виноваты мужчины. Вероятно, так оно и есть.

Потом эти мысли потерялись; он прислушался и ясно представил себе, что лежит в доме на берегу моря. Море шумело за окном. Равномерно накатывались волны, и шумела прибрежная галька, и были слышны пароходные гудки и свист боцманских дудок.

Утром, когда он проснулся, в большое окно напротив кровати светило солнце. Солнечные лучи проникали в комнату сквозь ветви сосны, которая росла у самого дома; на уровне подоконника висели коричневые шишки.

Муравьев оделся и пошел на завод.

Ему пришлось подождать немного в приемной у директора, и после того, как из кабинета вышли три человека в замасленных пиджаках, секретарша доложила о нем, и он вошел. Посреди кабинета стоял обычный директорский стол для заседаний, покрытый красной материей, и на нем — пять графинов с водой. На трех окнах, которые выходили на заводской двор, висели темно-зеленые драпировки. Директор Абакумов в синей косоворотке с расстегнутым воротом сидел за письменным столом, приставленным к большому, а главный инженер, Подпалов, пожилой мужчина, тяжелой поступью шагал по кабинету и что-то доказывал, размахивая руками. Муравьев познакомился с ними и, так как было очень жарко, попросил разрешения и снял пиджак, повесив его на спинку стула.

— В горячих цехах невозможно работать от этакой жары, — глядя на Муравьева, со вздохом сказал директор. — Я попросил пожарных хотя бы крыши поливать.

— Искусственное дождевание в некотором роде, — подхватил главный инженер, — но, признаться, прохладней не становится.

Абакумов открыл средний ящик стола, спрятал в него какую-то папку и спросил Муравьева:

— Вы где остановились?

— Тут, в лесу, в доме приезжих.

— Мы с вами соседи, — сказал главный инженер. — Вы в каком номере там?