Читаем Фантастика 1977 полностью

Не помня себя, я выбежал из избы, прижался к корявому дереву и увидел, что женщины несут на руках сестру. Стало нестерпимо страшно, но сестра повернула голову, и я понял, что она живая. Раздался детский крик, следом за сестрой старуха соседка несла на подушке новорожденного…

— Ухи… Рыбки свежей… — в бреду, в забытьи шептала сестра.

Я побежал сквозь дым к озеру, столкнул на воду тяжелую комягу, поплыл туда, где белела цепь поплавков.

Над озером облаком стоял дым, в воде тускло, словно огромные рыбины, поблескивали брошенные мечи. Возле подводного камня лежал шлем с барсучьим подшлемником-прилбицей и сломанным навершием. Не раздумывая, я нырнул вниз, в прозрачную воду. Оружие было дороже и нужнее линей и лещей…

Сон вдруг оборвался, и я увидел, что лежу на сене, дверца сеновала приоткрыта, через постенное бревно заглядывает Саня. Мне показалось, что я видел во сне его лицо, вспомнил, что старуха с младенцем на подушке была вылитая тетя Проса, а дружинник как две капли воды был похож на заместителя председателя Леню.

В доме я достал толстую тетрадь для заметок, нашел выписанное из археологического свода описание доспехов и оружия русского воина. «Воины никогда не передвигались в кольчугах, панцирях и шлемах. Это тяжелое вооружение везли особо и надевали только перед лицом опасности… Полевой бой являлся основным проявлением вооруженного противоборства…» Прочитав, я задумался. Нет, не разливы рек и озер остановили татаро-монголов, и Голубая Русь осталась непобежденной. Умелые в полевом бою, дети пустыни не умели воевать среди лесов и холмов. Крутой холм сам по себе — готовая крепость. В венце холма выкапывался вал, вырастал частокол из острых бревен, по-местному — островья. Называлось это «обострожиться на бую…».

Когда изобрели огнестрельное оружие, доспехи перестали быть верной защитой, полевой бой стал иным, но малые крепости не потеряли своего значения, наоборот, их роль стала серьезнее: защитники крепости имели огромное преимущество перед наступающим врагом. Недаром Иван Грозный заложил на псковских холмах еще добрый десяток таких укреплений, и в летописи эти малые крепости упоминаются не раз и не два.

Чаще других упоминалась крепость Володимирец. Она знала поражения, была сожжена, снова отстроена. Взяв карандаш, я стал рисовать крутой холм и крепость из бревен — с узкими бойницами, с воротами и сторожевыми башнями.

— А это что? — раздался за спиной голос Сани. Помолчав, Саня негромко попросил: — Расскажите еще про Володимирец. — Саня не сводил глаз с моего рисунка.

Наш род пошел из Володимирца. Там жили прадед, дед, отец, родился я сам. От отца и деда я слышал множество рассказов и преданий. Крепость несколько раз горела, была разбита. Однажды ливонцы сожгли ее дотла и перебили всех защитников. Люди говорили, что на Городке зарыта сорокапудовая бочка с золотом. От крепости до речки Лиственки шел подземный ход, но потом он обвалился.

Люди находили на месте крепости чугунные и каменные ядра, на дворе церкви стояла древняя медная пушка, из которой стреляли в пасху, когда выходил крестный ход.

Мой отец мальчонкой нашел медный крест с вмятиной от стрелы или копья, откопал на огороде темную от времени берцовую кость. Поставленная на попа кость была ему по грудь.

Я верю отцу и не верю тем, кто утверждает, что в древности люди были невысокого роста. В нашей местности люди и сейчас высокорослы и, видимо, были такими пятьсот лет назад.

Из истории я знал, что Володимирец выдержал много осад, защитники его проявили редкую отвагу, здесь был пленен Ламошка — один из ливонских воевод…

— Аида во Владимирец[1], — предложил вдруг Саня.

Идти к Владимирцу можно было по-разному: проселками, берегом Лиственки и прямо по мшарам и лесу. Мы пошли лесом. Бор был таким, как и в древние века, — сумрачным, диковатым. На старой осине темнело дупло, из дупла вылетела желна. Гудели дикие пчелы, промелькнул рябчик. На мшарах белели лосиные погрызы, там, где спали лоси, был примят мох.

Я подумал, что и отец, и дед, и прадед видели этот же лес таким же, каким его увидел я. И давным-давно в чаще было вот так же темно, тревожно.

Шли молча, Саня уже ни о чем не расспрашивал меня, цепко смотрел по сторонам. Я бывал во Владимирце, поднимался на Городок, но рядом с Саней мне показалось, что я иду туда впервые, и не удивился бы, увидев настоящую крепость.

Саня шел бесшумно, как умеют ходить только охотники и деревенские мальчишки. Изредка мой спутник оглядывался, словно спрашивал меня о чем-то…

Открылись заросли ольхи, увитые хмелем, я понял, что рядом вода.

Это была Лиственка — река, на которой люди нашего рода веками ловили рыбу, брали воду, поили коней. Вода в Лиственке была быстрая и морозная. Темнели коряги, огромные валуны и выворотни…

На береговом камне был выбит непонятный знак, на белой известняковой куче кто-то высек следы подков. Я вспомнил предание, рассказанное отцом: за русским воином гнались враги, уже настигали, но верный конь слетел по отвесной скале и не разбился, а погоня не смогла остановиться, обрушилась на валуны.