Читаем Фантастика 1977 полностью

Засыпая, я думал о Владимирце. Все четыре крепости были построены в трудную пору и громкую свою славу получили в грозное время Ливонской войны. Мне захотелось увидеть то время, тех людей, те события… Наваждение повторилось, я снова стал мальчуганом. Чудо — рядом со мною был мой младший брат Володя. Я узнал его, хотя он был пострижен «под горшок» и лишь нос торчал из-под копны густых русых волос. И мой брат, и я сам были одеты в грубые посконные рубахи и порты.

Мы сидели за столом из дубовых плах. В глиняной латке дымилась каша, поволоженная льняным маслом. Брат резал хлеб, прижав его к груди. В избе с бревенчатыми смолистыми стенами было полутемно, свет с трудом пробивался сквозь оконце со слоистой слюдой. Наверное, так же полутемно бывает зимой подо льдом. Топилась печь, гудела, дышала зноем. Возле печи на коленях стоял отец, но, даже встав на колени, он оставался высоким, и ему приходилось нагибаться, чтобы достать из печки медный ковш с расплавленным свинцом. Рядом с печкой стоял чан с водой, лежала пулелейка — медная, как и ковшик.

Отец лил пули и весело шутил, врал, потому что, когда льют пули, нужно врать, чтобы пули выходили тяжелыми.

— Слыхали, Саниха живого крокодила зрела? Зеленый, кожа аки кора дубовая…

— Где? — братишка перестал резать хлеб.

— Знамо, на Лиственке, ошуюю Дроздовой лавы…

Отец опустил пулелейку в воду — зашипело, густо повалил пар, светлая, точно серебряная, пуля покатилась по полу. Я торопливо поднял ее и чуть не обжег ладонь. На столе, в кожаной кисе, словно орехи, лежали готовые, уже холодные пули.

За окном стояли елки, теснились избы и терема, видно было рубленную из дубовых бревен крепостную стену со сторожевой башней.

Открылась дверь, вошла мать — грузная, в домотканой поневе. Мать несла решето, в решете горою лежала малина.

— Мальцы наши кашу дегтем воложили, — весело-лукаво прищурился отец.

— Пасаки, срамники, ироды! — мать чуть не выронила решето.

В чане снова зашипела вода, закурился пар, по полу покатилась новая пуля. Мать все поняла, рассмеялась, поставила решето на стол, обняла сыновей. Я почувствовал крепкую, горячую грудь матери.

Отец снова нагнулся у печи, лицо его озарил огонь. У отца были густые темные волосы, дремучая борода, нос с горбинкой, зеленые лесовые глаза.

— Сказывают, Дарья четверню принесла…

— Ври-ври! — отозвалась мать.

— Зачем врать, Похомец приходил, сам говорил. Третьеводни… Вон, погляди-ка…

Договорить отец не успел — гулко ухнула пушка. Мать вскочила, чуть не опрокинув стол, по столешне покатились ягоды и пули. Отец бросил пулелейку, схватил тяжелое кремневое ружье, рог с порохом, суму с пулями…

Вдруг я увидел себя возле елок, рядом с крепостной стеной.

По посаду бежали стрельцы, над елками, будто черные тетерева, проносились ядра. Отец был уже на стене, просунул ружье в бойницу, выпалил, закричал. Нам с братом захотелось к отцу, но мать подхватила обоих под мышки, поволокла к схорону. Там, в темноте и духоте, уже сидели немощные старики, больные и дети. Все остальные уже защищали крепость. Древняя старуха держала на груди темную тяжелую икону, люди горячо шептали молитвы.

Сверху хлынул свет, кто-то поднял кованый люк. Я оглянулся и угадал темную бороду отца — он звал нас с братом…

Теперь я увидел себя в темной угловой башне. Меня и брата обступили разгоряченные боем люди. Отец, словно перед печью, встал перед нами на колени.

— На вас надежа… Бегите, аки вепри бешеные. Молодший — в Котельно, в крепость, старшой — на озера, там наши братья с неводом.

Подземный ход был тесным, словно барсучья нора, пахло землей, гнилью. Первым во тьме полз братишка, я поспевал за ним, изо всех сил работал локтями. Ползли долго, устали, выбились из сил. Но отдыхать было нельзя: в крепости осталась лишь половина защитников, врага не ждали, лучшие бойцы уехали на лов на Лиственное озеро, богатое снетком и лещом.

Наконец тускло забрезжил свет, и прямо перед собой мы увидели воду. Братишка припал к воде губами, жадно напился. Мы были словно в выдрином гнезде, выйти откуда можно было только через воду. Я нырнул первым, чуть не задохнулся, но вдруг увидел яркий густой свет…

Брат вынырнул полуживой. Мы стояли по грудь в воде. Рядом был берег. Я не раз ставил здесь переметы и не знал, что рядом подземный выход. Лиственка текла по лесу, как по ущелью, свет падал сверху, высвечивая каждую песчинку.

Русло было завалено валунами и почерневшими колодами.

Под камнями и колодами отец не раз руками ловил огромных налимов…

Некогда было выжать мокрые рубахи и порты — бегом бросились к лесной поляне, где паслись кони. Брат остановился, чуть не закричал, но успел ладонью зажать рот. Под елью, в брусничнике, лежала немая пастушка. Платье ее было сбито на голову, на ногах застыла кровь, груди исколоты чем-то острым… Пастушка мычала, пытаясь стянуть платье с головы.

Словно во сне я развязал узел, увидел дикие, потемневшие от страха глаза.

— Палаца! Палаца! — закричала она вдруг. Я понял, пастушка хотела сказать слово «палачи».