Читаем Фан-клуб полностью

Вне себя от ярости, Шивли выудил еще несколько монет, бросил их в прорезь автомата и снова набрал номер этой стервы.

— Китти, дай мне высказаться, — начал он сразу, как только она подняла трубку. — Я втрескался в тебя, едва положив на тебя глаз, и заметил, что ты тоже в это врубаешься, что бы ты ни говорила. Что же плохого, если двое, которые друг другу нравятся, выпьют вместе? В общем, даю тебе еще шанс…

— Еще шанс? У вас крепкие нервы. Вы для меня ничто, просто некто, обслуживающий мою машину, вот и все. И вообще, за кого вы меня принимаете?

— Я думал, ты женщина, а ты просто дешевая членодразнилка, которая воображает, будто…

— Я не потерплю подобных выражений! И не желаю больше о вас слышать! Если вы побеспокоите меня еще раз, вам грозят неприятности. Я замужняя женщина и не гуляю с другими мужчинами. А если бы я это делала, то уж наверняка не с грубыми, вульгарными тупицами наподобие вас. Поэтому предупреждаю честно: еще один звонок, и я сообщу об этом мужу, который добьется вашего увольнения!

Трубка снова была брошена. Дрожа, Шивли повесил свою и покинул будку, кипя от возмущения несправедливостью происходящего и от ужасного оскорбления его мужской гордости, нанесенного этой сопливой стервой.

Пока он шел к тротуару, гнев его принял более общий характер, выходя далеко за рамки именно этой стервы.

Дело было не только в так называемых светских женщинах, с их презрительным отношением к тем, кого они считали ниже себя. Вся эта классовая система была неправильной. Шивли ни черта не понимал в политике, да и плевать ему было на нее, но он лучше любого политика понимал, что происходит с планетой. Беда в том, что горсть людей имеет слишком много, а остальное население не имеет почти ничего и никогда не сможет войти в число первых. Беда в том, что богатые типы богатеют — по части денег и по части «норок» — и снимают пенки, а для остальных предназначены остатки и поскольку таким, как Шивли, не позволено лезть куда не следует, то им приходится довольствоваться низкосортными и перезрелыми задницами.

Черт побери.

Он подошел к двойным стеклянным дверям Всеамериканского Кегельбан-Эмпориума. Сквозь них видна была часть кегельбана из тридцати двух дорожек, и все они были заняты игроками. Наверху ярко светилась стеклянная вывеска «ЛАНТЕРН-БАР. КОКТЕЙЛИ» и красная стрелка, указывающая направо.

Слава Богу хоть за это, подумал он. Оставались-таки кое-какие радости. Три-четыре кружки пива, а там и настроение поднимется.

Кайл Шивли пошел в бар.

В коктейль-холле, в кленовом кресле лениво развалился Адам Мэлон, не сводя мечтательных глаз со свечи, мигающей внутри красного фонаря на его столе. Одной рукой он рассеянно поигрывал маленьким желтым блокнотом, который брал с собой всегда, даже на работу. Еще когда он был студентом-второкурсником в Джуниор-колледже и занимался по классу английской литературы, он узнал, что у большинства знаменитых писателей была привычка делать заметки на тот случай, если придет вдохновение и они смогут их использовать в будущем рассказе. Например Генри Джеймс и Эрнест Хемингуэй. Они всегда записывали свои мысли и наблюдения. С тех пор вот уже шесть лет Адам Мэлон не расставался с маленьким блокнотом и карандашом в кармане.

Обычно Адам Мэлон не часто посещал бары. Его не тянуло к спиртному. Он немного выпивал в дружеских компаниях, а иногда и дома позволял себе немного вина или глоток виски, потому что читал, будто в меру употребляемый алкоголь стимулирует воображение. Большинство американских писателей — лауреатов Нобелевской премии — Синклер Льюис, Эрнест Хемингуэй, Уильям Фолкнер — были пьющими, и, очевидно, спиртное скорее воспламеняло, нежели гасило их творческие способности. Впрочем, Мэлон знал, что он не нуждается в виски для стимуляции своего воображения. Он запросто придумывал самые заковыристые сюжеты. В течение дня он непроизвольно мечтал о том и о сем, не давая себе ни часу передышки. Трудно было лишь ухватить все эти фантазии и перенести на бумагу в связной и увлекательной манере. Перенести черное на белое, как говаривал Мопассан, — в этом вся загвоздка.