Читаем Эссе об отце и дяде полностью

"ЧАРНОТА. Рома, что ты делаешь! Прекрати! Ты же Генерального штаба!.." В смысле - выпускник Академии Генштаба Российской империи.)

Если отвлечься от романтического ореола в пьесе, то ни ущемленной психики, ни, тем более, больной совести там не было; просто ополоумевшая от всевластия и безнаказанности сволочь. Вроде тех же Ежова и Берии, но с другой стороны.

Поэтому и в эмиграции ему пришлось солоно: припомнили, разжаловали, уволили. Слащев попросил у Советского правительства разрешения вернуться - и разрешили.

(Вспомним еще пьесу, последний акт-"сон":

ЧАРНОТА: ... знай, Рома, что проживешь ты ровно столько, сколько потребуется тебя с парохода снять и довести до ближайшей стенки. И то под строжайшим караулом, чтоб тебя не разорвали по дороге! Ты, брат, большую память о себе оставил...")

Ничего подобного. Не арестовали. Дали хорошую работу: преподавать в этой школе "Выстрел". В благодарность Слащев выступил в западной печати с призывом к белогрвардейцам и белоказакам возвращаться. Ничего, мол, не будет; я же вот в порядке. Это подействовало на многие тысячи людей: раз уж Слащева не расстреляли!..

Если вспомнить, как с этими вернувшимися обошлись потом, все предельно ясно: выступил подсадной уткой.

Такой вот Слащев-"Хлудов" не из пьесы и не из кино. Вряд ли у него были внутренние, столь душещипательные для зрителей, монологи с повешенным вестовым Карпилиным, или с иными.

В школе "Выстрел" он преподавал тактику - ВОСЕМЬ лет. В 1929 году в школу эту попал курсант, у которого Слащев повесил в Николаеве отца. (Не сам, понятное дело, приказал.) Он его после короткого разговора и застрелил - на занятии по тактике. На глазах отца и еще трех десятков курсантов.

Меня в этой истории более всего поражают сроки. Только через ВОСЕМЬ лет нашелся человек, который пристрелил его как собаку. Терпелив наш народ.

И еще. При всей любви к Булгакову, сострадании к его судьбе и уважении к его взглядам я не могу понять: как можно из вешателя, палача мирных людей делать положительного героя-рыцаря. Он же все это знал.

3.

Но вернемся в 1932 год на Украину. Так сказать, "Тринадцать лет спустя".

Не могу точно сказать, были ли это окружные маневры или передислокация, но так или иначе 25-я Чапаевская меняла место расположения. И для перевозки всех бебехов, особенно штабных, медицинских, тп. мобилизовали окрестных возчиков. Присматривать за обозом довелось отцу: курсантская школа при штабе, ее имущество тоже на этих телегах. Верхом.

Двигался обоз в направлении городка, который так и назывался Городок. Без затей. (Не знаю, как его сейчас на национальный лад именуют Мистечко?..)

- Обоз длиннющий, я на рысях то в начало, то в конец, - рассказывал отец. - Вижу, на одной телеге вроде знакомая фигура, Полулежит, облокотился, вожжи в правой руке, кнут в левой - как возчики обычно ездят. Столько лет не виделись, а узнал. Подъехал ближе, присмотрелся сбоку - он. "Здравствуй, Гриша!" А он... взглянул на меня - и отвернулся. Заезжаю с другой стороны: "Здравствуй, Гриш! Это ж я..." Он и не глядит, отвернул голову. Заезжаю обратно с той стороны. Вижу: зажмурился, а по щекам слезы текут... Н-ну... ну-у... - тут и у отца прерывался голос, - словом, помирились.

В память о встрече они затем в том Городке сфотографировались. Как положено: старший сидит, младший стоит.

Братья, 1932 г.

Все эти годы Григорий Феофанович занимался извозом. Меринок был тот самый, купленый перед уездом из Романовки. Тем кормил себя, подрастающего сына - и саму лошадь.

Эта встреча их была единственной. Военный человек над собой не властен. Дивизию вскоре перевели в Полтаву.

Вставное эссе-3.

"Заветный куст ИЛИ доклад наркому Ворошилову"

Ленин был не единственным из сильных мира того, с кем бате довелось, как говорят в Одессе, перекинуться парой слов. Вот эпизод из его командирско- преподавательской жизни; попутно он показывает, как действительно приходилось возиться даже со взрослыми ребятами. (Это бы лучше описал Михаил Зощенко. Но поскольку его нет, придется мне.)

... Рота выступает на полевые занятия; или в марш-бросок. После первого часа пути необходим, как сейчас бы это назвали, "технологический перерыв": короткий, не более четверти часа, привал в удобном месте, команда "Оправиться!" По ней кто отправляется в кусты, кто переобувается, подгоняет на себе амуницию, кто просто курит и отдыхает.

Один курсант батиной роты все никак не укладывался в эти четверть часа. Нацмен; так тогда называли представителей национальных меньшинств в СССР. (Ныне вот на Коренной Руси, официально именуемой "державой Украиной" русские - нацмены.) То ли казах, то ли киргиз; а может, и калмык. Словом, вольный сын степей. Как засядет под кустом, так и сидит. Глядит вдаль, а то еще песню какую-то напевает без слов. Ну, сын степей. Пространства там немеряные, время тоже.

Все уже в сборе, пора строится - а он сидит. Приходится подойти:

- Ну, скоро ты?..

- Не идет, таварыш камандыр.

Ждут. Не бросишь же.

- Ну, давай скорей!

- Не идет, таварыш камандыр.