Кстати, я решил воплотить в жизнь задумку отца. Только не спрашивайте меня, почему и зачем. Мы действительно изготовили по тем заветным чертежам яйцевидные бункеры, сто штук по триста шестьдесят четыре тысячи марок каждый, и за два года все они разошлись. Особой прибыли это не принесло – с моей стороны это был скорее сентиментальный жест, своего рода причуда.

– Однако я очень хотел бы узнать, зачем вы это сделали…

– Я так и думал, что вы будете настаивать. Как вам сказать… Может, это звучит как бред сумасшедшего, однако если мой отец смотрел на меня с небес, то он мог взять назад свое проклятие, которого, вероятно, никогда и не произносил в мой адрес, но тем не менее оно висело надо мной всю жизнь. Достаточно бредовое объяснение? Кроме того, мне ведь требовалось чем-то себя занять.

– А вы меня не дурачите?

– Что вы! Это было бы довольно глупо с моей стороны. Нужно быть добрым с людьми, которые переживут тебя.

– Макиавелли?…

– Нет, собственное творчество. Кстати, Хольгера довольно скоро арестовали, он получил три года, а затем, как и многие его соратники, публично отказался от всех своих былых убеждений, побрился и выучился на терапевта. Тем не менее мои люди вышли на связь с ним. Он как раз собирался взяться за старое, очень нуждался в деньгах и жил в окружении ящиков с бумагами, протоколами, счетами, старыми листовками, аккуратно расфасованными по пластиковым пакетам. Все это должна была конфисковать полиция, но, покидая квартиру на Мерингдамм, революционеры позаботились о том, чтобы спасти свое бумажное богатство.

Среди этих залежей нашелся и дневник Софи – наконец мы с вами дошли и до него. Она вела дневник с мая 1965 по январь 1968 года. Я долго удерживался, чтобы не прочесть его. Слава богу, интимного там оказалось не так уж и много. Софи вела дневник очень нерегулярно и заполняла страницы практически бесстрастной рукой. Это скорее памятные заметки, чем исповедальный рассказ, и многие записи предельно немногословны или даже банальны. Я и сейчас немного сомневаюсь в том, правильно ли делаю, передавая его в ваши руки, но после долгих и мучительных раздумий я все-таки решился на этот шаг. Однако очень вас прошу: не берите из него никаких деталей, которые могут всколыхнуть так называемый исторический интерес к личности Софи.

– Спасибо.

Александр протянул мне старую общую тетрадь, примерно на семьдесят страниц испещренную лиловыми чернильными записями. Страницы отражали события двух с половиной лет жизни Софи. Целиком в тексте я привел лишь одну-единственную запись – ту, от третьего июня 1967 года. Все остальное оказалось либо слишком личным, либо слишком избитым, поэтому напрямую использовать данную информацию я не стал. Но самое важное в видоизмененной форме все же рассыпано по тексту романа.

Черничный сок с медом

Проходили годы – 1971, 1972, 1973, 1974, 1975, если называть каждый из них по отдельности. Честно говоря, следовало бы перечислить по отдельности каждый месяц, день, час; каждую минуту и секунду, чтобы обрисовать всю бессмысленность этого времени. Когда «Битлз» распались, я несколько раз делал им фантастическое предложение – оплатить всей четверке кругосветное турне, чтобы группа снова воссоединилась. Но все безуспешно. Джордж Харрисон прислал мне свой соло-альбом с дарственной надписью.

В то время я безвылазно сидел в четырех стенах, никуда не выезжал, и обо мне пошли слухи как о сумасбродном отшельнике и даже сером кардинале, что отгородился от всего мира. Слухи обрастали все новыми легендами. Мое состояние постоянно росло и удваивалось каждые два года, причем без особых усилий с моей стороны. Меня, мягко говоря, не любили. Мое имя стало синонимом диктатора эпохи позднего капитализма. При этом я вовсе не жадничал, не чах над богатством, как Дагоберт Дак, но все мои филантропические поступки воспринимались скептически. Может, люди в чем-то и правы, ведь я жертвовал без особого воодушевления, швырял деньгами с таким видом, будто поступаю так лишь для облегчения совести, и редко делал пожертвования достоянием гласности. Мне было все равно.

Я убивал время за чтением толстых романов, а также слушал симфонии Малера. Единственным человеком в моем ближайшем окружении, чье присутствие я мог терпеть долго, был Лукиан. Я считал его своего рода сокамерником. Сильвия Кеферлоэр, урожденная Таннер, умерла от рака поджелудочной железы. Мы перевезли ее в США, к лучшим врачам, но все бесполезно. На смертном одре она бредила, говорила всякую бессвязную чепуху, проклинала мир, видела ангелов, что наполовину были пурпуровыми улитками, и просила черничного сока с медом. Мы с Лукианом по очереди держали ее за руку, и в палате происходили мучительные сцены: Сильвия упрекала нас, что мы только притворяемся, что на самом деле нам нисколько не жаль ее, нам лишь бы бросить ее тут одну… «Ах, как я люблю вас, как я вас люблю, ребятки!» До последнего вздоха Сильвия говорила о том, что она нас так сильно любит.