Читаем Эрос полностью

Александр. У тебя такая бурная жизнь…

Софи. А у тебя нет?

Александр. Можно сказать. Да, сегодня выдался напряженный день. А так…

Софи. Мне казалось, в твоей профессии впечатлений хватает.

Александр. Да? Крутишь себе баранку и крутишь. Цель дороги – сама дорога. И больше ничего.

Софи. Утверждение, что цель заключается в самой дороге, само по себе оптимистично, но меня оно вгоняет в тоску. Разве оно не означает, что ты никогда не достигнешь конечного пункта? Люди живут на свете и ищут свой путь, и в какой-то момент смерть ставит точку в исканиях. В жизнь после смерти я не верю, ведь в таком случае наше существование превратилось бы в вечное детство, в разновидность подросткового периода, полного муки, душевных терзаний и боли. Я все-таки хочу достичь некой станции назначения и просто жить, пусть очень недолго, но счастливо. Я хочу ощутить реальность счастья, хочу прижать его к себе и больше не отпускать. И пусть оно будет совсем мимолетным и длится ровно столько, сколько нужно, чтобы осознать его и громко прокричать солнцу: сегодня я счастлива и нашла то, что так долго искала, все прекрасно, и я преисполнена благодарности и смирения. Надеюсь, такое счастье все же возможно – и если мне когда-нибудь суждено найти его, тогда я перестану омрачать его страхом, что снова могу его потерять, ведь сейчас оно со мной и одаривает меня блаженством. Но под дурманом страха я могу забыть о скоротечности счастья. Кажется, так говорил Сенека.

Александр. Похоже на него. Я никогда не любил Сенеку. Ему легко было рассуждать о том, что страх нужно переживать с достоинством и бесстрастно принимать неизбежное, ведь он был богатейшим человеком Рима, его состояние в пересчете на немецкие марки достигало трех миллиардов. Все его высказывания отражали привилегированную позицию, так что…

Софи. Однако он так смело и красиво принял смерть, когда Нерон велел ему покончить с собой. Он лег в ванну и вскрыл себе вены…

Александр. Нуда, что же ему еще оставалось делать? Он выбрал самую легкую смерть, когда человек теряет сознание очень медленно. Кроме того, он знал, что потомки будут наблюдать за тем, как он умер, и долго говорить об этом. А еще он был уже стар и прожил свою жизнь в удовольствиях. Не лучше ли было восстать против тирана и убить его?

Софи. Философы не убивают – это ниже достоинства Сенеки. Также не надо забывать о том, что Нерон был его учеником. Если бы Сенека умертвил его, не означало бы это, что он являлся плохим учителем?

Александр. Учитель из него явно вышел никудышный. Так ты считаешь, что убить тирана ему помешало тщеславие?

Софи. Думаю, что такие люди, как Сенека, организованы слишком тонко, чтобы грубо вмешиваться в земные дела, их удел – интеллектуальная сфера. Я, к сожалению, не гожусь для умственного труда, мне не хватает для этого мозгов.

Александр. Но его покорное согласие умереть – незрелое решение. На смерть его толкнули не высокие духовные сферы, а чисто земное сумасбродство императора.

Софи. Может быть, это не сумасбродство? Вдруг Сенека и на самом деле планировал свергнуть Нерона?

Александр. Как бы там ни было, для меня его поступок означает одно – неудавшуюся жизнь. То, что ты слепо подчинишься чьей-то злой воле, не уменьшит Всеобщего страдания. Так поступают лицемеры, для которых главное – сохранить собственное достоинство. При этом они называют преступление досадным неудобством, подобным лишь комариным укусам. Нет уж, спасибо. А мы что, играем в Руссо и Вольтера?

Софи. Я не читала ни того ни другого. Это обязательно?

Александр. Э-э»…

Софи. Не спорю: убей Сенека Нерона, человечество от этого только выиграло бы. Но в роли убийцы должен был выступать кто-то другой. Мыслители живут на земле лишь для того, чтобы мыслить, и не стоит требовать от них невозможного.

Александр. Так ты правда считаешь, что какие-то проблемы можно решить только с помощью насилия?

Софи. Да, я действительно так считаю. Но вопрос здесь в том, можно ли оценить эти проблемы объективно – так, чтобы кто-то получил полное право вмешиваться в них с позиций силы. В случае с Нероном данный вопрос кажется мне риторическим.

Александр. А сейчас? Кого из правителей нужно убить сейчас чтобы ситуация изменилась?

Софи. Больной вопрос. Сейчас нет императора, мы имеем дело с многоглавой гидрой, и Робеспьер был последним, кто рискнул покуситься на такое чудовище. Сегодня бороться нужно с системой, а системы меняются только в том случае, если народ то есть его большинство, выражает открытое недовольство ими. Ну или в результате войны, когда одна система проигрывает другой.

Александр. Мне не нравится слово «большинство». По-моему, оно не вяжется с понятием демократии. В «большинстве» мне чудится что-то угрожающее. Я считаю, что часто так называемыми высоконравственными людьми движет исключительно страх и тщеславие, и все, чего они хотят, – это заслужить поменьше упреков и побольше славы.

Софи. Гм…

(В этот момент на кухню заглядывают люди, слышен звон бутылок и возглас: а разве пиво уже кончилось?» Примерно на семь секунд реплики Софи заглушены посторонними шумами.)

Александр. Если человек выступает против чего-то, он обязательно получает что-то взамен. Отдавая, мы ждем компенсации. Человека, который действует, можно назвать предпринимателем. А разве предприниматель – не коммерсант?

Софи. Нет. Это какой-то словесный футбол. Я верю, что всегда были и будут герои, которые жертвуют собой, не думая ни о каком вознаграждении.

Александр. Возможно, но едва ли доказуемо.

Софи. Знаешь, Борис, с тобой так приятно философствовать, однако это, к сожалению, ни на шаг не продвигает меня вперед.

Александр. Но ведь тебе приятно – разве это не шаг вперед?

Софи. Нет. Существует масса возможностей и в наше время жить припеваючи. А если приятно мне одной, это не значит, что и всем остальным – тоже.

Александр. Понимаю. Значит, истинное удовлетворение ты испытываешь только тогда, когда вмешиваешься в дела других?

Софи. Что за дичь ты говоришь? Помогать – не значит вмешиваться.

Александр. А почему нет? Одно не противоречит другому. Более того, вмешательство всегда сопутствует помощи.

Софи. Ну уж нет, здесь ты преувеличиваешь. Дискутировать о проблемах человечества и о том, что делать, можно с самых разных позиций, и не стоит смешивать их. Чтобы преодолеть угнетение, помогать людям, необходимо ставить себя на место врача или быть бойцом. Чтобы чего-то достичь, врачам и бойцам достаточно придерживаться простых истин, пользоваться незамысловатой, но законной и эффективной системой ценностей, которая в итоге сводится к прагматическим следствиям.

Александр. Однако не бывает одной-единственной правды.

Софи. Нет, бывает. Она обязательно должна быть, эта элементарная правда, этот наименьший общий знаменатель человечества.

Александр. Ты хочешь отыскать эту правду, сформулировать ее и затем действовать?

Софи. Действовать. Это слово кажется мне сейчас не совсем уместным, после того как ты облил его грязью, сведя все к предпринимательству и коммерции. Я чувствую, что скоро обязательно приду к какому-то решению. Мне необходимо сделать выбор – к примеру, съездить кому-нибудь по физиономии или нет.

(Снова слышно, как на кухню заходит какой-то мужчина, причем сильно пьяный. Он явно чем-то оскорбляет Софи, раздается ее возглас: «Веди себя прилично!» Громко пыхтя, едва ли не похрюкивая, персонаж, похоже, теряет равновесие и налетает на стол, издает громкий, визгливый звук и снова вываливается из кухни.)

Александр. Так почему же человечество так много значит для тебя?

Софи. Что за вопрос? Ведь я – часть человечества. А ты, выходит, нет?

Александр. Можно еще считать себя частью космоса, или Солнечной системы, или планеты Земля. Частью нации, родового клана, семьи, связи между двумя людьми. Или жить исключительно для себя. Софи. Это уже настоящий нарциссизм. Так говорят эгоисты. Послушай, ведь ты только что рассуждал на тему, что неплохо было бы Сенеке убить Нерона. Так к чему же ты клонишь сейчас? К тому, что нужно бежать от реальности? Целиком погрузиться в частную жизнь?

Александр. Раньше я думал так, а сейчас иначе. Борьба с глупостью представляется мне еще большей глупостью. Для меня очень важна свобода аргументировать то так, то иначе, потому что мое мышление не связано шаблонами. С каждой минутой я мыслю иначе и становлюсь иным человеком. Меня это увлекает.

Софи. А меня нет. Я считаю, что ты впадаешь в крайности. Это называется не иметь твердых убеждений и без конца шарахаться из стороны в сторону. Жить без руля и без ветрил. Аполитичная беспринципность.

Александр. Называй это как угодно. С принципами тоже нужно быть поэкономнее.

Софи. С такими замашками индивидуалиста далеко не уедешь. Твоя проблема в том, что ты придаешь слишком много значения своей персоне!

Александр. Почему яке я должен быть менее значим, чем любой другой человек на этой планете? Я не слышу весомых доказательств твоего тезиса. Ну хорошо, предположим, художники дают миру гораздо больше, чем я. Их я уважаю. Или те же «Битлз»…

Софи. Опять? Не желаю больше слышать о них, хватит! Я не утверждаю, что ты как таксист значишь меньше, чем кто-либо еще. Я хочу сказать, что любой другой человек обладает равной с тобой ценностью, и наша святая обязанность помогать страждущим.

Александр. Я помогаю.

Софи. Ты? Каким же образом?

Александр. Я делаю пожертвования.

Софи. Потрясающе! И кажешься себе при этом образцом великодушия?

Александр. Я жертвую весьма крупные суммы. Если бы каждый вносил столько, сколько я…

Софи. Пардон, но мы с тобой явно говорим на разных языках. Ты без конца все принижаешь, вульгаризируешь, переводишь на деньги.

Александр. И что дальше? Это не секси или как? Деньги помогают всегда, а политика – лишь в редких случаях. Тот, кто имеет деньги, может поделиться ими. А тот, кто имеет власть, держится за нее зубами. Надо дать власть хорошим людям, и тогда…

Софи. Что за пурга! Ты думаешь, что если ты пожертвовал десятую часть своего заработка в такси, то осчастливил все человечество и можно почивать на лаврах? Ты действительно так считаешь?

Александр. Послушай…

Софи. Чем же ты занимаешься, если ты никакой не таксист?…

Александр. Мне нравится эта песня. Может быть, потанцуем?

Софи. Здесь? На кухне?

Александр. А почему бы и нет?