Читаем Эра беззакония полностью

Мужчина зарылся в тряпье, которым укутала его Вероника: старые половики, изъеденный молью тулуп, кусок брезента. Девчушка стащила на чердак все, что копилось по углам, что могло согреть его морозной ночью. Даже сена, приличный клок, постелила на керамзит потолочной засыпки. Сену он обрадовался особенно: мягко, тепло, а главное, отбило мышиный запах. Зимнее сено не пахнет лугами, как свежее. Но скромный дух, простой и сытный, сродни аромату хлеба, обдал его чем-то забытым, далеким, из самого раннего детства. Напомнил теткин сарай, корову, вкус парного молока. Унял тревогу. Под запах сена к нему вернулась надежда. Он успокоился, насколько позволило саднящее от вчерашних побоев тело, согрелся, и незаметно для себя уснул. Проспал недолго, пока не разбудил скрип открывшегося в полу чердака люка.

— Эй, дядя! — позвала его торчащая в проеме по грудь Вероника. — Возьми кастрюльку, супчика погрела.

Он выполз из вороха тряпья, дотянулся до кастрюльки, подтащил ее к себе. На крышке кусок хлеба и ложка. Открыл кастрюльку и втянул ноздрями парок, поднимающийся от желтой гущи горохового супа.

— Вчерашний… — заизвинялась Вероника. — Мамка придет, чего-нибудь сварит. Я принесу.

— Спасибо, девочка, — поблагодарил мужчина. Просовывать ложку в разбитый рот было больно, но есть хотелось так, что о рваной губе предпочел забыть. Всасывал ложку за ложкой, старался сохранить тепло, спрятать его в желудке, превратить в печку, котороя не даст замерзнуть в ночные часы. Ложка заскребла по металлу. Он наклонил кастрюльку и остатки выпил через край. — Спасибо, милая! Умереть не дала, а теперь и к жизни вернула.

Девочка застеснялась, плечи и голова юркнули вниз, но через пару минут снова показались в люке. Протянула ему кружку горячего чая и горстку таблеток.

— У нас только аспирин с анальгином…

— Ничего, ничего, в самый раз, — принял мужчина из протянутых рук. Приложился к кружке, но кипяток обжег раны, и с чаем пришлось повременить. Таблетки ссыпал в карман. — А сколько времени? Родители скоро придут?

— Начало седьмого. Мамка, вот-вот причапает. А папка к восьми… — ответила Вероника. — Чего-нибудь еще хотите?

— Спасибо! Накормила, напоила. Теперь бы еще милиционера дождаться, если приедет… — Мужчина зарылся в тряпье. В том, что кто-то поедет из Питера ради него, неизвестного, он сильно сомневался. Отлежаться бы до утра, не замерзнуть, не простудиться и не умереть. Такие у него теперь задачи. Про милиционера — для Вероникиного спокойствия.

— А как вас зовут? — спросила девочка. Торчать в люке без разговоров ей, видимо, не интересно, решила узнать, кого прячет.

— Сергей. Дядя Сережа… — ответил он. — Ты родителям до утра не рассказывай, что меня приютила. Я буду тихо лежать, как мышка…

— Мышки скребуться. Тихо не умеют, — засмеялась Вероника. — Вы от кого-то прячетесь?

— Не то чтобы прячусь… Вместо милиционера могут приехать другие люди, плохие. Им меня отдавать нельзя. Только Калмычкову. Фамилию надо спросить.

— Угу, помню… Так приехала же машина! — Вероника хлопнула себя ладошкой по лбу. — Черная машина, здоровенная. У Кузьминых во дворе стоит. В пустой даче. Я удивилась, людей много приехало, а свет в доме не зажигают… — девочка поднялась по лестнице, прошла, пригнувшись, по низкому чердаку к слуховому оконцу. — Вон, видите, третий дом от нас. Следы в закрытые ворота упираются. Почти замело, но еще видно.

Мужчина подполз к окошку. Сердце оторвалось и полетело в пропасть. «Опять нашли!.. Кто же они такие?»

— Плохо, Вероника, очень плохо. Давно приехали?

— С полчаса. Когда вы спали.

— И что они делают? — Озноб пробрал его с головы до ног.

— Сидят в машине, раз в дом не заходят. Ой, нет! Глядите, дворами двое пошли. В разные стороны. Дурные! Там сугробы по пояс… Чего по улице не идут?

— Стараются не привлекать внимание. Почерк у них такой. Меня ищут… — Он с мольбой поглядел на девочку.

— Не бойся, дядя Сережа, не найдут. Никто не видел, как ты к нам приполз. А следы все метель замела… — Девочка говорила уверенно, и на него это подействовало. Вернулась на лестницу, и в люке опять торчали плечи и голова. — Милиционер твой скоро приедет…

— Дай-то бог… — протянул мужчина. Подумал немного и сказал: — Слушай, Вероника, все меняется! Нельзя Калмычкову меня выдавать, пока эти, — он махнул в сторону оконца, — с машиной здесь. Беда может быть. И для вас, и для него. Выждать надо. А там посмотрим. Поняла?

Она кивнула, спустилась вниз, закрыла за собой люк. «Хорошо, что в их избушке лаз на потолок устроен из сеней. Обычно на улице лестницу ставят. Может, и правда, никто не видел, как он с ней разговаривал, как звонил. Как сполз по забору, потеряв последние силы, и маленькая девочка волокла его до самого крыльца, пока не очнулся.

Перетащил лежанку к слуховому окну. Замотался в тряпье и уставился в темноту за окошком, слегка разбавленную редкими фонарями. Сначала улица казалась неподвижной. Только снег налетал зарядами, и поземка змеилась над гребнями сугробов.