Читаем Эпоха веры полностью

Оскорбленный тем, что казалось ему ложью и жестокостью людей, аль-Маарри стал пессимистом-отшельником, Тимоном ислама. Поскольку пороки общества обусловлены природой человека, реформы безнадежны.116 Лучше всего жить отдельно, встречаться только с одним-двумя друзьями, вегетарианствовать, как какое-нибудь безмятежное, полуодинокое животное».117 Еще лучше — никогда не рождаться, ибо, родившись, мы должны терпеть «муки и скорби», пока смерть не даст нам покой.

Мы сами не можем спастись от этих жнецов, но мы можем, как добрые шопенгауэрианцы, обмануть их, лишив детей, которых мы могли бы родить.

Он послушался своего собственного совета и написал для себя самую язвительную и горькую эпитафию:

Мы не знаем, сколько мусульман разделяли скептицизм аль-Маарри; возрождение ортодоксии после его времени служило сознательным или бессознательным цензором литературы, передаваемой потомкам, и, как и в христианстве, может ввести нас в заблуждение, заставив преуменьшить средневековые сомнения. Аль-Мутаннаби и аль-Маарри ознаменовали зенит арабской поэзии; после них господство теологии и замалчивание философии привели арабский стих к неискренности, искусственной страсти и цветущему изяществу придворных и тривиальных причитаний. Но в то же время возрождение Персии и ее самоосвобождение от арабского владычества подталкивали нацию к настоящему ренессансу. Персидский язык никогда не уступал арабскому в речи народа; постепенно, в X веке, отражая политическую и культурную независимость Табиридов, Саманидов и Газневидов, он вновь утвердился как язык правительства и письма, стал новым или современным персидским, обогатился арабскими словами и принял изящную арабскую письменность. Теперь Персия расцвела великолепной архитектурой и величественной поэзией. К арабским касыде, оде, кита, фрагменту, газели, любовной поэме, поэты Ирана добавили матнави, поэтическое повествование, и рубаи (pl. rubaiyyat), четверостишие. Все в Персии — патриотизм, страсть, философия, педерастия, благочестие — теперь расцвело в стихах.

Начало этому расцвету положил Рудаги (ум. 954), который импровизировал стихи, пел баллады и играл на арфе при саманидском дворе в Бохаре. Там, поколение спустя, принц Нух ибн Мансур попросил поэта Дакики переложить в стихи Ходайнаму, или Книгу царей, в которой Данишвар (ок. 651 г.) собрал легенды Персии. Дакики успел написать тысячу строк, когда его зарезал любимый раб. Фирдоуси выполнил задание и стал Гомером Персии.

Абу-л-Касим Мансур (или Хасан) родился в Тусе (близ Мешхеда) около 934 года. Его отец занимал административную должность при дворе Саманидов и завещал сыну комфортабельную виллу в Баже, недалеко от Туса. Проводя свой досуг за изучением древностей, Абул-Касим заинтересовался «Ходайнамой» и взялся за переработку этих прозаических сказаний в национальный эпос. Он назвал свой труд «Шахнама — книга шахов» и, по моде того времени, взял себе псевдоним Фирдауси (сад), возможно, по названию рощи в его имении. После двадцатипятилетнего труда он закончил поэму в ее первом виде и отправился в Газни (999?), надеясь представить ее великому и ужасному Махмуду.