До сихъ поръ Эмиль ничему не учился систематически. Видъ раковинъ, которыя ежедневно попадались ему на берегу моря, преподалъ ему мало по малу и какъ бы случайно первыя понятія изъ естественной исторіи. Незатѣйливый микроскопъ, который я самъ приспособляю къ его зрѣнію, знакомитъ его съ нѣкоторыми изъ чудесъ безконечно-малаго міра, а телескопъ, въ который я по вечерамъ наблюдаю звѣзды, открываетъ ему нѣкоторыя изъ чудесъ міра безконечно великаго. Стеклянная посудина, наполненная морскою водою, которую мы мѣняемъ каждую недѣлю и въ которую мы пустили нѣсколько молюсковъ, раковидныхъ животныхъ и рыбъ — вотъ единственный источникъ, изъ котораго онъ почерпаетъ всѣ свои свѣдѣнія объ органической жизни на днѣ моря. Я произвожу иногда въ его присутствіи нѣкоторые физическіе и химическіе опыты, изъ самыхъ красивыхъ и, такимъ образомъ, не зная даже названія этихъ наукъ, онъ составляетъ себѣ понятіе о способахъ которыми тѣла воздѣйствуютъ другъ на друга. Онъ видѣлъ, какъ я дѣлалъ термометры и барометры, конечно очень грубой работы; но попытки, которыми онъ старался подражать маѣ, убѣдили меня, что онъ понялъ отчасти употребленіе этихъ инструментовъ. Таковы были до сихъ поръ наши единственныя книги.

Мы съ Эмилемъ, должно быть, оба принадлежимъ къ школѣ перипатетиковъ; учимся мы всего болѣе гуляя. Я предоставляю фактамъ я явленіямъ внѣшняго міра привлекать самимъ собою вниманіе Эмиля и пускаюсь въ объясненія не иначе, какъ въ отвѣтъ на его вопросы, при чемъ стараюсь дѣлать свои объясненія возможно ясными. Я убѣдился, что лучшее средство заставить-его слушать меня, это — слѣдить въ разговорѣ съ нимъ за нитью его собственныхъ мыслей. Многіе изъ тѣхъ, которые берутся, учить дѣтей, слишкомъ много говорятъ сами, какъ будто имъ нужно выказать самимъ себѣ, что они знаютъ много. Я ничему не учу Эмиля, мы учимся вмѣстѣ. Вмѣсто того, чтобы навязывать ему мой взглядъ на вещи, я стараюсь выяснить себѣ его взглядъ. Тѣ предметы, которые онъ не интересуется знать, я равнымъ образомъ игнорирую, или дѣлаю видъ, что игнорирую ихъ. Этотъ пріемъ, надо сознаться, мало способствуетъ тому чтобы выказать талантъ воспитателя съ блестящей стороны; онъ требуетъ извѣстнаго безкорыстія ума; но наполнять мозгъ ребенка формулами и изреченіями — не тоже ли самое, что писать на пескѣ?

Духъ изслѣдованія развивается, какъ и всѣ другія способности, прививкою и упражненіемъ. Любопытство выработывается въ человѣкѣ. Наблюдая, онъ пріобрѣтаетъ вкусъ къ самостоятельному наблюденію. Я, конечно, могу помогать съ своей стороны вниманію Эмиля, указывая ему на тѣ стороны предметовъ и явленій, которыя онъ самъ не видитъ съ перваго взгляда, но все же необходимо, чтобы желаніе видѣть проснулось въ немъ самомъ и притомъ совершенно естественно. Дѣти вообще очень любятъ распрашивать; мнѣ кажется, что воспитатели заглушаютъ эту счастливую наклонность, предупреждая дѣтскіе вопросы и заходя за предѣлы того, что желаетъ знать ребенокъ. Многія дѣти кончаютъ тѣмъ, что перестаютъ спрашивать о чемъ бы то ни было, чтобы избавиться скучнаго и длиннаго урока.

III

Не хорошо ребенку быть одному

Я боюсь чтобы мы съ Еленой не привязались слишкомъ къ этой дѣвочкѣ, которую забросила къ намъ буря и которую родственники ея не нынче завтра могутъ потребовать.

Какъ бы то на было, я долженъ констатировать одинъ физіологическій фактъ.

Когда Долоресъ попала въ нашъ домъ, она отличалась всѣми недостатками своей расы и своей страны. Несмотря на свое хорошенькое личико, она была неряшлива и, даже правду сказать, довольно нечистоплотна. Эта небрежность въ отношеніи самой себя въ связи съ порядочнымъ запасомъ прирожденнаго кокетства, приводила въ отчаяніе Елену. Наставленія, выговоры, маленькія униженія, которыми старались затронуть ея самолюбіе, ничто не помогало. Обладая характеромъ живымъ и даже вспыльчивымъ, когда ей въ чемъ нибудь перечили, она не выказывала ни малѣйшаго желанія чему нибудь научиться. Елена дѣлала все, что могла, чтобы разбудить умъ этой заколдованной сказочной красавицы, но увы! всѣ талисманы оказывались безсильными надъ чарами, которыми, должно быть, околдовала ее какая нибудь волшебница. И кто же разрушилъ эти чары? — Эмиль.

Желаніе ему понравиться, боязнь его насмѣшекъ и даже быть можетъ, его презрѣнія, — все это гораздо сильнѣе подѣйствовало на волю Лолы, чѣмъ всѣ наши уроки. Это первая побѣда Эмиля, но въ ихъ возрастѣ подобныя побѣды не опасны.

Съ этой минуты, между Эмилемъ, ревниво оберегавшимъ превосходство своего маленькаго знанія и Лолою, оспаривавшею у него это превосходство, завязалась борьба, которая, какъ и слѣдовало ожидать, идетъ обоимъ въ прокъ. Они учатся гораздо лучше съ тѣхъ поръ, какъ учатся вмѣстѣ. Эмиль долженъ быть напередъ готовъ; Лола напрягаетъ всѣ свои усилія, чтобы перегнать его въ чтеніи.