Читаем Ельцын в Аду полностью

Последние месяцы своей жизни Зинаида Николаевна много работала, и все по ночам. Она писала о Мережковском. Своим чудесным бисерным почерком исписывала она целые тетради, готовила большую книгу. К этой работе она относилась как к долгу перед памятью «Великого Человека», бывшего спутником ее жизни. Человека этого она ценила необычайно высоко, что было даже странно в писательнице такого острого, холодного ума и такого иронического отношения к людям. Должно быть, она действительно очень любила его. Конечно, эта ночная работа утомляла ее. Когда она чувствовала себя плохо, она никого к себе не допускала, ничего не хотела. Я очень жалела ее, но часто приходить не могла. Она почти совсем оглохла, и надо было очень кричать, что для меня было очень трудно.

Одно время она почувствовала себя лучше и даже сделала попытку снова собирать у себя кружок поэтов. Но это оказалось слишком утомительным, да и глухота мешала общению с гостями.

... В. Мамченко подарил Зинаиде Николаевне кошку. Кошка была безобразная, с длинным голым хвостом, дикая и злая. Культурным увещеваниям не поддавалась. Мы называли ее просто «Кошшшка», с тремя «ш». Она всегда сидела на коленях у З.Н. и при виде гостей быстро шмыгала вон из комнаты. З.Н. привыкла к ней и, умирая, уже не открывая глаз, в полусознании, все искала рукой, тут ли ее Кошшшка..

Последние дни она лежала молча, лицом к стене и никого не хотела видеть. Дикая кошка лежала рядом с ней... Настроение у нее было очень тяжелое.

Вспоминалось ее чудесное стихотворение, написанное давно-давно. Она говорила о своей душе:

«... И если боль ее земная мучит,

Она должна молчать.

Ее заря вечерняя научит,

Как надо умирать».

Ну что ты, дорогая, не надо так переживать! - утешил жену появившийся Мережковский — и она помолодела, превратившись в писаную красавицу, какой осталась в памяти людской. - Не огорчайся, я ведь тоже не в раю, хотя любил Христа и написал про него книгу «Иисус Неизвестный». Я верю: Творец нас помилует и обоих допустит к Себе, пусть мы и представляли Его не совсем таким, каков Он есть!

Ах, Дима, до Конца света ждать еще так долго! И в те минуты, когда на земле обо мне никто не говорит, а мои творения никто не читает, я вспоминаю все самое худшее в моей жизни — и страдаю, страдаю!

Как-то зашел у нас с Тэффи разговор об одной общей знакомой, очень религиозной и чрезвычайно боящейся Страшного суда.

«А Вы? - спросила меня она — Вы боитесь Страшного суда?» Я выразила и лицом и жестами исключительное возмущение:

«Я? Вот еще! Скажите пожалуйста! Очень нужно!» А теперь признаюсь: боюсь! Еще как боюсь!

«О, эти наши дни последние,

Обрывки неподвижных дней!

И только небо в полночь меднее

Да зори голые длинней...

Хочу сказать... Но нету голоса.

На мне почти и тела нет.

Тугим узлом связались волосы

Часов и дней, недель и лет.

Какою силой обездвижена

Река земного бытия?

Чьим преступленьем так унижена

Душа свободная моя?

Как выносить невыносимое?

Чем искупить кровавый грех,

Чтоб сократились эти дни мои,

Чтоб Он простил меня — и всех?»

Я тоже страдаю, милая, и не только о нас... Помнишь наш разговор о Родине? Я тогда спросил тебя:

«Зина, что тебе дороже: Россия без свободы или свобода без России?

«Свобода без России, и потому я здесь, а не там», - ответила ты.

«Я тоже здесь, а не там, потому что Россия без свободы для меня невозможна. Но... на что мне, собственно, нужна свобода, если нет России? Что мне без России делать с этой свободой?»

Ты после того разговора написала замечательные стихи... Прочти...

«РОДИНЕ

Не знаю, плакать иль молиться,

Дождаться дня, уйти ли в ночь,

Какою верой укрепиться,

Каким неверием помочь?

И пусть вины своей не знаем,

Она в тебе, она во мне;

И мы горим и не сгораем

В неочищающем огне».

«ТАМ И ЗДЕСЬ

Там — я люблю иль ненавижу, -

Но понимаю всех равно:

И лгущих, И обманутых,

И петлю вьющих,

И петлей стянутых...

А здесь — я никого не вижу,

Мне все равны. И все равно».

А я думал, герр Мережковский, что Вы больше всего переживаете из-за того, что какое-то время одобряли нападение Гитлера на СССР? - Ницше не боялся резать правду-матку.

За любимого писателя вступилась его коллега Тэффи:

«Снисходительность Мережковского к немцам можно было бы объяснить только одним - «Хоть с чертом, да против большевиков». Прозрение в Гитлере Наполеона затуманило Мережковского еще до расправы с евреями. Юдофобом Мережковский не был. Я помню, как-то сидел у него один старый приятель и очень снисходительно отзывался о гитлеровских зверствах. Мережковский возмутился:

«Вы дружите с Ф. Вы, значит, были бы довольны, если бы его как еврея арестовали и сослали в лагерь?»

«Если это признают необходимым, то я протестовать не стану». Мережковский молча встал и вышел из комнаты. Когда его пошли звать к чаю, он ответил:

«Пока этот мерзавец сидит в столовой, я туда не пойду».

После смерти Мережковского этот самый гитлерофил просил разрешения у Гиппиус прийти к ней выразить свое сочувствие. Она ответила:

«Это совершенно лишнее».