Читаем Елизавета I полностью

А потом Бёрли обратился ко мне с просьбой принять его без посторонних глаз. Он медленно вошел в мои покои и упал в кресло. Лицо его было искажено страданием, руки, сжимавшие подлокотники, побелели.

– Вам следовало послать гонца, – упрекнула я его. – Вы совсем себя не бережете. Не назначайте ненужных встреч.

– Эта совершенно необходима.

– Секретаря вполне хватило бы. – Я покачала головой. – Ваше рвение делает вам честь, но…

Выражение его лица заставило меня прикусить язык.

– Ох, если бы только эту весть вам мог принести кто-то другой!

– Что такое?

Я почувствовала, как в душе шевельнулся ледяной страх.

– Роберт Дадли умер.

– Нет, – против воли вырвалось у меня.

Этого не могло быть. Этого не должно было случиться.

– Он умер через восемь дней после отъезда из Лондона, – сказал Бёрли. – Доехал до Райкота, оттуда двинулся дальше, в Корнбери-парк. Там ему стало хуже, и он слег. Шесть дней спустя он скончался от злокачественной лихорадки. В хижине лесничего. Мне очень жаль.

Он уставился в пол, как будто не мог заставить себя взглянуть мне в лицо:

– Говорят, с его ложа виднелись деревья. Последнее зрелище, представшее его взгляду, должно быть… красиво.

Красиво… Деревья… Наверное, листья там уже начинали желтеть? Или оставались зелеными?

– Деревья, – произнесла я. – Деревья.

И тут из глаз у меня хлынули слезы.

Два дня я не выходила из своих покоев. Я не впускала к себе никого – ни Марджори, ни Кэтрин, ни Бланш, ни даже горничных. Я никогда не чуралась демонстрировать на людях счастье, но горе свое была не намерена показывать никому. Поэтому я ждала, когда оно утихнет, зная, что притупится лишь острота, само же горе никуда не денется.

Робкий стук в дверь подсказал, что принесли еду. Я не стала открывать. Потом снова постучали и под дверь просунули письмо. Я мгновенно узнала почерк: рука Роберта Дадли.

Получить письмо от того, кто только что скончался… В этом есть что-то загадочное и пугающее, словно с тобой говорят из могилы прерывающимся голосом. Глубокая печаль затопила меня, когда я дрожащими руками вскрыла письмо и стала читать.

Смиреннейше прошу Ваше Величество простить Вашего бедного старого слугу за ту дерзость, с какой он осмелился справляться о том, как поживает моя прекрасная госпожа и в чем она обрела избавление от недавней боли, ибо главное, о чем я молю Господа, – это о ее добром здравии и долголетии. Что же до бедственного положения Вашего скромного слуги, я продолжаю принимать присланное Вами снадобье и нахожу, что оно помогает мне куда лучше, нежели прочие средства, каковыми меня пользовали. Засим, в надежде найти исцеление на водах, продолжая возносить горячие молитвы за счастливейшее избавление Вашего Величества, смиренно лобызаю Ваши ноги, из Вашего старого домика в Райкоте, утром сего дня вторника, в готовности возобновить мое путешествие. Остаюсь верный и преданный Вам слуга,

Это не было какое-то тайное послание. Это было самое обычное письмо, шутливое, ласковое, полное надежд на будущее и беспокойства о знаках внимания. Он не предчувствовал скорую смерть. «Посреди жизни мы смертны», – говорится в погребальной молитве. Но на самом деле верно противоположное: посреди смерти мы полны жизни.

Как же мы ошибались. Нечто неумолимое все-таки разлучило нас.

На следующий день Бёрли приказал выломать дверь. Он обнаружил меня сидящей в совершенном спокойствии. Я готова была встать и жить дальше.

– Его похоронят в усыпальнице церкви в Уорике, – сказал Бёрли. – Рядом с сыном.

С его младшим сыном от Летиции, умершим в возрасте шести лет.

– Ясно.

Я не смогу присутствовать на похоронах, не смогу проститься с ним.

– Ходят слухи… – деликатно заговорил он.

– Слухи какого рода?

Неужели злые языки не оставят Роберта Дадли в покое даже после смерти? Неужели эти грязные сплетни последуют за ним даже в могилу?

– Что это жена Летиция отравила его. Будто бы ей пришлось, потому что он намеревался отравить ее саму.