Эйн-Керем – одно из таинственных мест Иерусалима и окрестностей. Со мной не раз случались там и загадочные события, и что-то вроде воздушных откровений. Вот и вчера мы заплутали в очередной раз по многоярусным темным улочкам османской застройки, среди задичавших садов и отделанных, ухоженных, но непросветно заросших зеленью особняков. И вышли на улицу Hagat (Маслодавильня), где вошли в открытые ворота на довольно запущенную монастырскую территорию. Дорога привела нас мимо округлых построек типа юрты с панорамными окнами, уютно светившимися в темноте, к усадьбе, во дворе которой мы обнаружили множество людей, сидевших в ожидании исполнения оперы. Вышел человек в облачении францисканского монаха и на хорошем иврите прочитал либретто. Партию Анны – скорее провозвестницы рождения у ее дочери Марии Христа, чем Анны Пророчицы, присутствовавшей при Сретении Господнем в Храме – исполнял бородатый мужчина в парике, яростно месивший в миске небутафорское тесто и рвавший его на клочки. Музыка была вполне профессиональной, пели по-английски, голоса были любительскими, но старательными. Сумерки, фонарики, собрание загадочно вслушивавшихся людей. Немного напомнило словно бы первое черновое исполнение Jesus Christ Super Star. И при этом ни одной афиши я не увидел. Собрание напоминало масонское действо, куда мы попали по негласной случайности. Я полагаю, что в Эйн-Кереме есть свой культурный герметический облак, рождающий иногда примечательные явления. Вот за что я люблю Иерусалим – в нем непременно отыщется какая-нибудь герменевтика, вскормленная веками уединенности, что при нашем социальном глобализме почти невозможно, – и герменевтика эта окажется, вероятно, чем-то уникальным.

<p>LXV</p>

Когда-то давно, на заре его впечатляющей карьеры, я задал известному богослову простой вопрос: «Зло существует?» Ответ был решительным и кратким: «Зло не субстанциально». Тогда это заявление, с одной стороны, вселило в меня определенную уверенность: я думал, что зло – это просто отсутствие добра, как тьма – это отсутствие света. Но с тех пор прошло три десятилетия, и теперь, глядя на то, что разворачивается вокруг, на этот почти апокалиптический мир, я не могу удержаться от мысли: зло есть. Более того, я чувствую, что зло субстанциально и что это осознание выходит далеко за пределы качества моей веры.

Тридцать лет назад я был согласен с мыслью, что зло не обладает собственной сущностью, что оно – не более чем нарушение божественного порядка, что это как бы тень, которая исчезает, стоит лишь пролить на нее свет. Я видел его как побочный продукт свободы воли, как нечто призрачное, лишенное своего независимого бытия. Но сейчас, спустя годы опыта, встреч с человеческими трагедиями, наблюдая за массовыми катастрофами и намеренными актами агрессии, я все больше ощущаю зло как нечто большее, чем просто отсутствие. Теперь оно для меня обретает форму, структуру и, возможно, даже волю. Оно не безвольно и не пассивно; это настоящая, ощутимая субстанция, и эта мысль кажется одновременно пугающей и освобождающей.

Признание зла как субстанции для меня стало поворотным моментом. Это означает, что зло не просто дефицит света, который можно восполнить. Нет, оно уже нечто, имеющее собственное бытие, свое место в мире, и, значит, бороться с ним нужно иначе. Это как встреча с противником, имеющим собственную стратегию, действующую во всех областях жизни – в культуре, политике, в самом сознании. Зло больше нельзя объяснить только нехваткой добродетели или отсутствием Бога. Оно стало, как бы это сказать, активной силой, действующим агентом, реальной «темной материей», и именно это меня тревожит.

Я все еще задаюсь вопросом, откуда это субстанциальное зло исходит. Возможно ли, что оно находится вне человеческого сознания? Могу ли я рассматривать его как независимое от моей веры? Ранее я думал, что зло просто исчезнет, стоит проявить достаточно веры. Однако теперь я чувствую, что это убеждение больше не соответствует тому, что я вижу вокруг. Мое осознание субстанциального зла не связано с утратой веры, но оно меняет ее характер. Сейчас мне все труднее принимать те утешительные объяснения, которые обещают, что тьма исчезнет, стоит только впустить свет. Я вижу, что религиозные представления, которые когда-то казались столь ясными, теперь выглядят недостаточными, чтобы объяснить, почему зло здесь, повсюду, и почему оно, похоже, сопротивляется даже свету.

Зло не изменить одной лишь верой в абсолютную истину, и борьба с ним потребует чего-то большего, чем раньше. Это трудный вывод.

<p>LXVI</p>