Читаем Эксперимент «Исола» полностью

Остальные смотрели на него, как дети на учителя.

– Первое. Сохраняем спокойствие. Нельзя бояться, потому что страх опаснее всего. Никто никого ни в чем не обвиняет. Мы не знаем, что произошло, и пока не узнаем – выводы делать не будем.

Полковник посмотрел на собравшихся, на одного за другим, и я отметила, что он задержал взгляд на Франциске.

– Второе. Соблюдаем осторожность. Я тоже видел труп Анны, и мои небольшие познания в судебной медицине позволяют мне согласиться с Катей. Анну задушили. – Он помолчал, опустил глаза и продолжил: – Это означает или что на острове есть кто-то, кроме нас, или…

Он резко замолчал. Я увидела, как у Лотты испуганно округлились глаза, и она оглядела собравшихся – потенциальных убийц. Ей явно не приходило в голову, что это самый возможный из сценариев. Лотта справлялась с ситуацией на удивление плохо. Поддается эмоциям, поздно замечает очевидное. Мой кызылкумский опыт говорил обратное: лучше всего в стрессовых ситуациях действуют матери, тогда как надутые пижоны вроде Юна теряют голову. Как действовала бы Лотта, окажись на острове ее дети? Я сделала в уме зарубку: развить эту мысль в своем рапорте.

– Что вы такое говорите? – измученно проговорила Лотта.

Полковник повернулся к ней.

– Я говорю, что никто из нас не должен оставаться один. Надо держаться вместе, все время. Мы можем разделиться на группы, но в одиночку не ходим. Постоянно держимся вместе. Это единственное, что мы сейчас можем сделать.

Ноги у меня дрожали, холодный пот тек по шее и груди, в глазах плясали черные мушки. Если я сейчас не сяду или не выпью чего-нибудь, то упаду в обморок. Голос Полковника, уже поднявшегося, доносился словно издалека:

– Предлагаю сделать так: расходимся по своим комнатам, одеваемся, двери до конца не закрываем, надо, чтобы мы постоянно слышали друг друга. Через пять минут встречаемся здесь и выходим все вместе.

Никто не заспорил; все медленно, толпой, вышли. Полковник покинул салон последним. Несколько секунд я еще смотрела в пустую комнату; наконец и я на неверных ногах двинулась вниз, в свою подземную нору.

Секретарь с самого начала признавал, что устаревшая система видеонаблюдения имеет большой недостаток, а именно: как только члены группы покинут дом, я потеряю контакт с ними. Вне дома я не смогу ни за кем наблюдать.

– Возле входной двери есть камера, но вообще установить их невозможно. Их просто сдувает, – пояснил секретарь. Я не стала доказывать, что камеры следовало бы закрепить получше, а просто спросила, чем мне заняться, когда вся компания уйдет из дома.

– Воспользуйтесь этим временем, чтобы прийти в себя, – сказал он. Заметив мой недоумевающий взгляд, секретарь добавил: – Я бы искренне рекомендовал вам последовать моему совету. Времени на сон в эти дни у вас будет немного, вы будете спать урывками, когда появится возможность. Так что пока членов группы нет – спите. Если сможете.

Спускаясь на Стратегический уровень, я едва не растянулась на лестнице. Совет секретаря казался мне теперь гораздо разумнее, чем когда я его слушала. Доковыляв до холодильника, я схватила еще один сладкий энергетик, которыми были забиты полки, и выпила одним махом. Потом потянула к себе одеяло, села на пол, прислонилась к стене и стала ждать, когда мне станет лучше. Дрожь в ногах постепенно проходила, но голова оставалась тяжелой и мутной, а приглушенный свет и глухие краски моего маленького бункера создавали ощущение, словно я двигаюсь замедленно, как под водой.

Убедившись, что ноги держат меня, я встала, разделась до белья, скорчилась на узкой койке и попыталась вспомнить все, чему только что была свидетельницей, но меня медленно уносило в забытье. Мне привиделось, что я или, может быть – Сири, ловлю раков на озере, где была в детстве, в каком-то кошмарном летнем лагере. Нур отправила меня туда против моей воли, и я каждый день звонила домой и плакала, пока она нехотя не согласилась забрать меня. Не помню даже, действительно ли мне там было так уж плохо – может, мы с Нур просто боролись за власть.

Когда Нур наконец согласилась забрать меня, я торжествовала, но когда она, рот сжат в жесткую черту, вылезла из старого “трабанта” на гравийную площадку, где я ждала ее в компании своей сумки и сдавшегося вожатого, я поняла: то, что мнилось мне победой, кажется, совсем ею не было. Нур уже тогда была невероятно злопамятной. Но обиднее всего было то, что именно тогда, когда я добилась своего и собиралась домой, лагерь стал мне нравиться по-настоящему. В ночь накануне приезда Нур меня даже взяли ловить раков. “У тебя же должны остаться хорошие воспоминания о лагере”, – сказал Иван, вожатый с добрыми руками и большими карими глазами. Один из хороших.