Анна, судя по выражению лица, не была готова к моему появлению, но я дал ей понять, что нам не следует обнаруживать факт нашего знакомства. В мгновение ока она взяла себя в руки и церемонно со мной поздоровалась. Я сжал ее узкую холодную ладонь, походившую на пучок сухих веточек, и мы обменялись парой вежливых фраз. Я заметил, как секретарь фиксирует эту сценку краем глаза. Каким-то образом Анна умудрилась вполне естественно подойти к дому последней, и я изо всех силился, таща за собой чемодан, не повернуть головы, чтобы посмотреть на нее. Дом как всегда выглядел неприятным и тяжелым; когда я подошел ближе, от вида этой громадины у меня по хребту прошел мороз. На лестнице я притворился, что у меня нелады с чемоданом; крутя его так и сяк, я сумел обернуться и бросить взгляд назад. Небо и море сливались в по-разному тяжелых оттенках серого: волны, клочья туч. Ниже, у причала, резко подпрыгивал на прибое катер. Причалили его по-дурацки, и теперь он со скрежетом задевал пристань; стук от ударов корпуса о край причала доносился до самого крыльца. Анна, в черной кожаной куртке, с трудом карабкалась вверх по широкой тропе, мимо низких кустов, без любви посаженных на лужайке. Я не знал, задумывались ли они как подобие беседки; если да, то затея не удалась. В этом месте ощущалось что-то нездоровое. Устояв на крыльце под порывом холодного ветра, я увидел Анну: она, оступаясь, начала подниматься по склону. Я несколько недель следил за прогнозом погоды и пытался рассчитать оптимальные дни, но в конце концов сдался. На этом острове никогда не знаешь, повезет с погодой или нет, так быстро она меняется.

В холле я получил у секретаря ключи от своей комнаты, отпер, закрыл за собой дверь и стал быстро распаковывать вещи. Едва я закончил, как секретарь рывком, не постучавшись, открыл дверь.

– Собрание через десять минут. Спускайтесь и захватите свое самое приятное “я”. Ничего не забудьте.

Я хотел спросить его, как себя чувствует Анна, сказать, что увиденное вызывает у меня тревогу, но не успел – он захлопнул за собой дверь.

Процедура знакомства на нижнем этаже оказалась довольно скучной. Я отметил, что секретарь, представляя меня, не упомянул о моем военном звании, но понял, что прочим лучше об этом не знать. Мне не стоит привлекать к себе ненужное внимание, не стоит выглядеть угрозой или конкурентом. Единственным достойным внимания (за исключением того, что Лотта Коллиандер надулась из-за того, что ее забыли представить) было то, насколько сильно и явно у Анны испортится настроение, когда очередь дойдет до нее. Секретарь был именно тем деспотичным типом, каких она переносила с трудом, я предположил, что Анна считает его придурком, и теперь ожидал, что она прицепится к какой-нибудь мелкой неточности в его словах, как делала в пору моего пребывания в ее отделе (“Н-ну чисто технически мы были не в Кызылкуме, а рядом с ним, или во всяком случае на границе…”), но она молчала, стиснув зубы, и изучала узор на ковре, пока секретарь расписывал ее заслуги. Когда встреча закончилась и салон опустел, Анна осталась стоять у окна. Плечи у нее были острее и у́же, чем я помнил, и меня охватило желание закутать ее в плед. Я подошел к ней и попытался завести разговор – как мог естественно, – чтобы убедиться, что она не раскроет меня или саму себя перед другими, и чтобы понять, как много она сумела угадать. Сначала все было хорошо, но вдруг, посреди разговора, она снова улыбнулась той самой улыбкой. Потом извинилась и ушла, а я остался стоять, наблюдая, как тонкая фигурка поднимается по лестнице. Когда Анна скрылась из виду, я тоже поднялся – к себе в комнату, где растянулся на кровати. Я знал, почему согласился на это задание. Я принял правильное решение, совершенно разумное, и эта мысль немного успокоила меня. Но как же мне хотелось, чтобы из всего этого нашелся другой выход.

Анна