Читаем Экипаж. Команда полностью

Козырев вез Полину на Петроградку. Теперь, после утренней аварии, он вел «лягушку» в высшей степени осторожно, без свойственного ему лихачества и предельно концентрируя внимание на дороге – мало ли какая еще «куколка» вдруг захочет заложить крутой вираж. Однако на светофорах и в локальных пробочках он все же искоса поглядывал на сидящую рядом Ольховскую и с каждым таким взглядом все больше и больше убеждался в том, что… влюбился. Это случилось еще тогда, при первой их встрече на похоронах Гурьева. Павел увидел Полину, вспомнил девушку из своего недавнего сна и понял, что это не простое мистическое совпадение, кои порой встречаются в нашей жизни – это знак. Безусловно, она была старше и опытнее его во всех отношениях, однако эта разница между ними казалась ему абсолютно несущественной. Каждый раз Полина изумляла и удивляла его своей естественностью, эмоциональностью и непохожестью на других. Как ни странно, но ее единственным недостатком Павел считал эффектную внешность – здесь сказывался комплекс собственной неполноценности, который настойчиво свербил в мозгу: «Ты что, Козырев? С дуба рухнул? Посмотри на нее, посмотри на себя. Эта женщина создана не для таких, как ты». И вот сейчас, в съежившейся на заднем сиденье Полине, потерянной, с красными от слез глазами, он впервые увидел беззащитную, слабенькую, хрупкую девочку и поймал себя на мысли, что такой она нравится ему еще больше. Именно сейчас он впервые почувствовал себя не безнадежно влюбленным мальчиком, а мужчиной, который может и должен попытаться завоевать сердце возлюбленной. Хотя и понимал, что, скорее всего, из этой попытки едва ли выйдет что-либо путное.

– Кажется, нам сюда? – спросил Козырев, притормаживая на Съезжинской.

– Да, Паша, здесь… Нет, во двор не заезжай, я так добегу. А то у нас там днем, как обычно, все заставлено машинами – во двор попадешь, а обратно до вечера не выберешься. – Полина наклонилась, по-дружески чмокнула Козырева в затылок и вышла из машины.

– Полин! Ты как себя чувствуешь? – крикнул ей вдогонку Паша и, чуть помедлив, нерешительно предложил: – Может… Может, с тобой побыть немного?

Она улыбнулась:

– Нет, спасибо. Я сейчас доберусь по постели и завалюсь спать… Сегодня был такой трудный день… – после чего прошла под колоннами и скрылась в арке дома.

Машин во дворе, и правда, было целое стойбище, однако черный «БМВ» Полина увидела сразу. Камышу не хватило сил спокойно дожить до вечера, и он предпочел тупо дожидаться ее возвращения, дабы выяснить отношения как можно быстрее. Тем самым Женя застал ее врасплох – Ольховская надеялась, что у нее будет хотя бы пара часов для того, чтобы внутренне настроиться на этот разговор. Она уже хотела развернуться и убежать, как маленькая нашкодившая девчонка, но Камыш заметил ее и двинулся навстречу. «Ну вот и все, – подумала Полина. – Пришло время собирать камни». Из припаркованной неподалеку машины гремело «Наше радио». Ольховская прислушалась и невольно вздрогнула – со школьных лет горячо любимый ею Виктор Цой пророчески свидетельствовал:

Камыш подошел к ней, взял за руку и, ничего не говоря, повел домой. «Господи, как хорошо, что я догадалась попросить Козырева не заежать во двор!» – поднимаясь по лестнице, подумала вдруг Полина и запоздало ужаснулась, представив себе возможную реакцию Паши на появление Камыша.

Полина и Женя сидели за маленьким кухонным столом друг напротив друга и молчали. Согласно психологии этикета именно такая позиция сидящих неприемлема для людей, желающих о чем-то договориться или имеющих некие разногласия. Она называется «позицией противостояния» и хороша лишь для единомышленников и для влюбленных, однако ни Полина, ни Камыш себя таковыми в данную минуту не ощущали.

Полина молчала, потому что не знала, с чего, а главное, как ей следует начать. Самое ужасное, что дело-то было вовсе не в том, кто и где работает, а в том, что Полина завралась, и завралась «по-киношному»: пока они были плохо знакомы, она намеренно молчала о том, из «чьих будет», а когда уже можно было и сказать, когда она стала доверять Камышу (пусть и не полностью, но очень во многих вещах), то к тому времени наврала уже столько, что самой неприятно и неудобно было до чертиков. Чуть запинаясь, она, наконец, стала сбивчиво рассказывать ему о своей службе, о том, что имела право говорить о ней лишь самым близким людям… Тут Камыш нервно перебил ее:

– А меня, значит, к таковым ты не относила? А я-то, дурак, считал, что ближе тебя у меня никого нет, и надеялся, что ты испытываешь ко мне схожие чувства… К тому же полгода, даже больше, у нас вообще все было прекрасно. Или мне это только казалось?

– Да, мне было очень хорошо с тобой.

– Хорошо – и только?