Читаем Его первая любовь полностью

Журке вспомнилось, как несколько дней назад Эстер и Юли на уроке физкультуры остались в платьях. «У нас, мол, освобождение по состоянию здоровья», — сказали они. Справку они попросили сами. Учительница, Ева, на это ничего не ответила. Балаж тоже стоял в ряду освобожденных, вещей у него при себе не было. Он нехотя притоптывал, будто лениво марширует. Ева воспринимала его фокусы без ворчания и оговорок. Освобождение по состоянию здоровья. Что за зверь, и с чем его едят? И чтобы эти слова произносили именно эти девочки! Не иначе как выдумка Балажа, подумал Журка. До сих пор Эстер и Юли были не способны даже на такой пустяк, как потянуть время, если он плохо подготовил урок. Понапрасну умолял-упрашивал их Журка, чтобы не говорили сразу: «Я не готова». Тогда остается время для ответа другому ученику, и двойку схлопотать ничего не стоит. Но прежде девчонки, не выучив урока, вставали и так прямо и говорили. А теперь вот вылезли с этими дерзкими штучками. Журка снова об этом подумал, когда услышал голос Балажа, увидел, как тот стоит: когда нервничал, он наклонялся вперед, будто у него вот-вот переломится хребет. Балаж тоже сослался на «состояние здоровья». Журка видел, как он выпрямил спину, а это значит — он успокоился; с улыбкой, язвительно глянул назад, и тут Журка увидел, как глаза Евы сузились.

Он уже почти дошел до дома, когда обернулся на старика Биркаша. «Извращенец поганый», — сказал он про себя. Домой идти не хотелось. Чего он там не видал? Внутри что-то ныло, покалывало, он рассердился, злобно глядя перед собой. Ему представлялось, что внутри него поселилось отчаяние, огромное, как сельский участок. Как бескрайнее поле. Больше всего ему хотелось закричать, завыть что-нибудь — просто так, самому себе.

Он вышел к рельсам, поднялся на железнодорожный мост — оттуда видна была равнина. В пойме дядюшка Артур окапывал посадки, удавшиеся на редкость хорошо; у подножья сада уже буйствовала люцерна. Она сливалась с люцерной его соседа Дюрки в ядовито-зеленое поле, уходя вдаль, куда хватает глаз. К концу межи, на другом берегу канала, тоже в пойме красовалась аллея подростков-тополей. Луга хранили какую-то тайну, и Журке делалось по-настоящему страшно. Старый лес больше был ему по сердцу, а между тем лес был дикий, весной туда наведывались дикие звери.

Журка обозревал окрестности, пытался не думать обо всех переменах. Ему хотелось быть отстраненным, уверенным в себе, как прежде, но слезы перехватывали горло. У него еще не может быть ребенка, думал он. Это ведь не беда. Вернее, это-то и есть самая большая беда: до сих пор ему даже в голову не приходило, что об этом стоит заботиться. Интересно, с каких пор Лили присматривается к остальным? С каких пор думает об этом? А если она думает об этом, почему раньше не поделилась своими мыслями с ним, Журкой?

…Отец снова закурил. Вонючий дым расползается по кухне. Теперь речь идет о его мужских завоеваниях:

— Эх, сколько же баб у меня перебывало!

Журка видит в окно, что вернулся домой сосед Ади, парень с поврежденным слухом. Он только было собрался слезть с велосипеда, да потерял равновесие у засыпанного шлаком входа. Потерял равновесие — и упал. Журке даже смеяться неохота, а ведь в другой раз он бы залился хохотом. У отца глаза заволокло слезой, он вытянулся во весь рост. Да-а, были девки в наше время! Журка пожимает плечами, зная, что за этим последует. У него и впрямь поразительное чутье. Лишь некая отчаянная надежда неизменно подавляет его, укрывает, прячет мысли его. На уроке физкультуры, стоя в строю, он знал, что значит на языке девочек «освобождение», знал, даже когда они препирались с Лили. Чувствовал, что за беда ее мучит. И знал, что она права. Вполне права. И теперь, задним числом, знает даже, что следовало ей ответить, но когда он находится там, внутри ситуации, все действия будто предпринимает за него другой. Этот другой не хочет, чтобы Журка понимал, что к чему. Чтобы знал, о чем речь, был способен внимать разговору. Что ни говори, это тоже он. Все это переплетение чувств исходит от него.

Отец повышает голос, видя, что Журка не слушает его. Но ведь следуют речи, хорошо известные Журке:

— То ли дело я в твои годы!..

Журка кивает, помалкивает — вдруг так легче удастся высвободиться. Но отец говорить еще не кончил, знай потягивает пиво. Теперь очередь за бритьем. Журка догадывается, что его ждет. И пошло-поехало. Он-то, бывало, в его годы… Как давно осточертевшая песня. Журка смотрит на него. «Ну а если я еще девственник, что с того?» — мысленно, но не вслух произносит он, опять прислушиваясь к наивному Журке, который обосновался в нем. Собственно, тот даже не наивный, просто не хочет вечно думать про себя, не желает вечно прислушиваться к самому себе. Приноравливаться к определенному поведению. До сих пор и не приходилось. Не вслушиваться в себя — это так удобно.

— Ты хоть целовался уже? — спрашивает отец.

Уставясь перед собой, Журка не слышит вопроса. За окном — Ади с черными полосками шлака на лице, его мать сердито кричит:

— Поднимайся же наконец, сынок!