Читаем Его первая любовь полностью

Автор с поразительным тактом и целомудрием описывает этот неизбежный период взросления подростков. У читателя вообще складывается впечатление, что ничего серьезного не происходит, если не считать того, что достаточно взрослый и циничный Балаж развращает души. Рассуждать о любви и дружбе в присутствии такого бывалого парня как-то неловко и даже неприлично, и в результате Лили оказывается «на крючке» у опытного соблазнителя, который, естественно, ее ни во что не ставит, а сердце Журки — сколь бы старомодно это ни звучало — разбито. Одна из самых ярких и трогательных сцен в книге — день рождения Журки, о котором Лили, пришедшая поплакаться старому другу в жилетку, напрочь забывает. А то, что нежно преданный ей Журка может тяжко страдать, ей даже в голову не приходит. Напротив, она обижена на него за отсутствие чуткости и неспособность понять, что он-то любит ее, любит по-настоящему, хотя и не решается даже пальцем притронуться к своему кумиру. Разные характеры, разные подходы к необъятной, дивной стране, именуемой любовью, неизбежно приводят к разрыву героев. Журка и Лили встретятся лишь много лет спустя, но в жизни их это ничего не изменит. Взрослый многоопытный Журка до конца дней вынесет урок: любовь и физическая, ни к чему не обязывающая близость — разные вещи, разделенные непроходимой пропастью. Но именно серьезные душевные переживания оставляют след на всю жизнь, закаляя характер.

Татьяна Воронкина

Громко притоптывая, они фальшиво пели песенку: «Ох, да бранила маменька меня за это…» В Журке вспыхнуло тяжкое, пронзительное подозрение, какого он отродясь не испытывал. Боязно было за ту, кого он упорно считал своею. Ребятишки расселись в траве во дворе детского садика, вся группа — большим, тесным кругом, и все пели. Рядом с Журкой сидел Балаж — Новосельский. Тех, кто из нового села, полагалось недолюбливать, а Балажа — пуще всех. Лили ходила по кругу с пеленкой, которую в песне они называли носовым платочком. Журка был уверен, что платочек Лили бросит ему. Вся группа знала, что они друзья не разлей вода, вдобавок почти соседи. Кому же еще и бросать-то?

А вот тому, кто поймает!..

Лили снова прошлась за Журкиной спиной, но платочек не бросила.

— Давай поживей, детка! — крикнула воспитательница.

Но Лили только знай себе расхаживала по кругу, по кругу. За платочек поцелуй полагается.

Снова очутилась она у него за спиной. Журка испугался: ежели сейчас не упадет ему на руку платочек, стало быть, бросит она другому. А девчонка припустилась бежать — и бросила платочек прямо между Балажем и Журкой. Остальные взвизгнули. Журка вскочил, Балаж тоже враз очутился на ногах — оба чуть ли не в один миг, в стремлении побежать за девочкой, исполненные мужского сознания, что они, дескать, избраны. Вскочили рывком, силою.

И тут Журка усвоил от воспитательницы новое выражение «лобовая схватка». Кровь хлестала долго — никак не остановишь. Да в самом неудобном месте: у бровей. Журка-то знал, чуял: платок причитается ему, лишь нечаянно упал меж парнями. Лили сама сказала потом: промахнулась, мол. Журка думал, она расстроится, утешать его кинется. Но девчонка, поблескивая глазами, чуть ли не с вызовом и улыбкой смотрела на них, окровавленных. Расхаживает себе по травке, будто нарочно всё это затеяла… Тогда-то Журке и подумалось впервые, что Лили — другого роду-племени. Ведь она — девочка.

Настроение в тот день было тошное. Отец все рвался втолковать ему, как требуется за девчонками приударять. Журку никуда не выпустили из дому: сиди за столом, в кухне, в дыму. Умение ухаживать за девками — первое дело. Ясно тебе? Самое что ни на есть важное.

— Ведь все они рано или поздно бабами станут, — заявил папаша, выпуская дым.

Кухня выходила на запад, солнце заглядывало в окно. Журка переводил взгляд с обильных дымовых кругов на крашеный футляр кухонного комбайна на верху шкафа. Он норовил сбежать, не понимая, чего к нему привязался отец. К чему всё это?

— Девки рано созревают, — сказал папаша и, словно открыв некую тайну, вопросительно взглянул на него. Не дождавшись ответа, продолжил: — Нои ты парень будь здоров.

Молчание.

— Лили, небось, ждет не дождется, когда ты наконец ей вставишь!

Взгляд его был словно умоляющим. Папаша был пьян, Журка сразу распознал. Стоило ему заговорить о Лили, и глаза отца заблестели; Журка видел это, но не хотел обдумывать, потому что не хотел быть здесь, на кухне. Да в мыслях он и не был там — всё вспоминал вчерашнее.

Вчера Лили плакала. Журка — ее единственный друг, говорила она. Журка — единственный, с кем она может поделиться своими тайнами.

— Какими такими тайнами? — раздражался Журка. — Сказала бы хоть одну.

Они сидели на погосте, в яме, близ покойницкой тележки. Журка разглядывал дряхлую звонницу, не желая смотреть на Лили. «Лживая бабенка», — не покидала его мысль. По щекам Лили струились тонкие дорожки слез. Стояла тишина, оба молчали, Журка на миг даже позабыл про ее беду.