Читаем Его первая любовь полностью

— У каждой в классе, — сказала Лили, — уже пришли. — И голос ее дрогнул. — У каждой девчонки пришли.

Журка глянул на нее, лицо его горело.

— И только у меня — нет.

Он решил, что ему почудилось. Он вообще не знал ни про одну из девчонок, что там у нее — пришли-не пришли, над огорчением Лили не задумывался. А девочке явно казалось: он смотрит на нее столь презрительно потому, что она отстала от прочих, потому, что она еще недоросток… Лили наконец выплакалась. Сказала, что не ожидала от Журки такого — рассчитывала на его понимание. А парень развел руками: какое уж тут понимание?! Он о таких делах впервые слышит. И почему надо делать вид, будто бы то, что в классе менструируют, должно становиться их общей тайной?

Вот уже не первый месяц он не мог понять, что творится с Лили. До сих пор они знали друг о друге абсолютно все. Но в последнее время она очень изменилась. Стала носить какие-то смешные юбки и неудобные туфли, в которых не очень-то разбежишься. С приходом этих изменений все вообще стало как-то неудобно. Каких только словечек от нее не наслушаешься: «если бы этого не было, это стоило бы придумать», «мог бы додуматься собственным умом».

— Такие выражения любит моя мать, — отвечал ей Журка.

Зачем придираться к каждой мелочи? Докапываться до всего? Пытаться угадать мысли другого? К чему разводить ненужную таинственность? До сих пор, если хотели что-либо узнать друг от друга, — просто спрашивали. Журка и сейчас говорит прямо, что пожелает.

Еще прошлым летом Лили ввела в их компанию ораву с промышленного участка, чтобы отобрать у тех, кто с участка Кошута, газовые траншеи. А теперь вот ей приспичило в бункер забраться. Бункер строил Журка, не покладая рук, — ладони, кисти сплошь изранены, неделями шрамы не сходили. И поклялись оба, именно там, в бункере, в рощице, что всегда будет так, что они останутся такими. Какими? Друзьями навек. Чего же она так скоро нарушила клятву? По правде говоря, он уже тогда видел по Лили, чувствовал по ней, что не сдержать ей клятвы, да и клятву-то, собственно, он заставил ее дать, а она не приняла ее всерьез. И вот, пожалуйста, вылезает со своим «этого, мол, я от тебя не ожидала». А откуда, спрашивается, ему было знать, что у остальных «пришли» эти самые дела? Ему, Журке, ведь никто не докладывался. Выходит всё наоборот: он «не ожидал этого» от Лили. Выходит, она-то всё знала, о каждой девчонке в отдельности, что у той может быть ребенок. Знала и помалкивала. Ни про Эстер, ни про Юли — ни про одну. Ему никогда ничего не рассказывают.

Лили выскочила из траншеи и помчалась к домам. Журка, чуть задержавшись, — за нею. Да не успел — слишком уж короткое было расстояние, за угловым домом шел сразу дом Лили. Девчонка перемахнула через двор, в глубину. Журка не осмелился последовать за ней из-за злой собаки. Связываться с кавказской овчаркой-командором даже Лили не рекомендовалось. Но с той поры, как заделалась такой сумасбродной, Лили не считалась даже с этим — убежала за дом. Ее отец у садового колодца заорал не своим голосом:

— Не дразни собаку!

Журка стоял перед домом, сломленный, одинокий, словно отслужившая свой срок железная печурка. Невольно подумал он, что до сих пор они не ссорились. И что сейчас все его высокие представления о дружбе рухнули.

Журка огляделся по сторонам, чувствуя на себе взгляды. Смотрят, смотрят на него из домов, вся улица, даже старики — и те подглядывают, вон как колышутся занавески. Он повернул к дому. Старик Биркаш, стоя у ворот, наблюдал за ними. За Лили и Журкой. Подойдя поближе, парень увидел, как в кармане старика шевелится рука, и он ухмыляется. Журка не улыбнулся и не поздоровался — он-то знал, чем сейчас занимается старик. Было в нем нечто отвратительное. Нет уж, ему старый Биркаш пусть не рассылает свои усмешечки.