– С папой спорить невозможно. Если нечаянно проговориться, что ты думаешь, потом придется выслушивать, как оно есть на самом деле. И если не уступить ему, он покажет со всей ясностью, что ты – идиот, неспособный даже осознать глубину своей неправоты. В подростковом возрасте я пыталась спорить с отцом, но потом поняла, что проще соглашаться. Оно того не стоило. При неудачном раскладе он мог ходить обиженным еще несколько дней.

– А мама? Что она делала во время ваших ссор?

Я слышу, как фыркаю в ответ.

– Сказать по правде, не знаю. По-моему, ничего.

Пытаюсь выудить из памяти картинку. Вот скрестивший руки на груди отец с самодовольной миной на лице. По другую сторону стола сижу я, преисполненная неистовой ярости, которая еще немного и перерастет в слезы. Но я не доставлю ему такого удовольствия.

А как же мама? Нет, ее я не вижу.

– Она могла зайти ко мне в комнату потом. Эти ссоры всегда заканчивались тем, что я в расстроенных чувствах запиралась в своей комнате. Она очень осторожно стучалась ко мне и пыталась оправдать его слова, вроде как смягчить самое неприятное. Хотя по ее тону было понятно – на самом деле мама считала, что отец не прав.

– И как вы к этому относились?

– К чему именно?

– Что мама не вступалась за вас?

Я опять фыркаю.

– Да вы знаете, моя мама вообще никогда и ни за что не вступалась. Даже за себя. Она как. ну, не знаю. Как какой-нибудь слайм. Я не имею ни малейшего представления о том, что она из себя представляет, потому что невозможно близко узнать человека, который никогда не высказывает свое мнение.

Повисает долгое молчание, и я вижу, что Турбьёрн выжидает. Невод полон – будет чем заняться.

– А как вел себя отец после ссор? Вы когда-нибудь возвращались к темам ваших споров?

– Нет. Обсуждать было нечего. Он был прав, а я заблуждалась. Точка.

– И он никогда не просил прощения, заметив, что расстроил вас?

– Отец? – Вопрос уже сам по себе вызывает недоумение. – В его словарном запасе отсутствует слово «прости». Словно это равнозначно признанию, что вся его жизнь была ошибкой с самого начала.

– Гм. – Турбьёрн глубоко задумался. Я понимаю его – для меня тоже отец всегда был психологической загадкой.

Доктор поправляет очки.

– Я вижу, что вы злитесь, рассказывая о родителях.

– Да, на самом деле так и есть. Я просто выхожу из себя, когда начинаю говорить об этом. И вообще, отец.

Внезапно меня обуревают сомнения. Что-то мешает мне произнести слова, которые вертятся на языке. Думать-то просто. Я много раз об этом думала, а временами даже жаловалась друзьям, но сказать прямым текстом, что мой отец – эгоистичная свинья, гораздо сложнее. Потому что это отражает действительность.

Эгоистичная свинья.

Его потребности всегда на первом месте.

Я откашливаюсь.

– Папа привык уделять слишком много внимания собственной персоне. Если его собеседнику однажды случится что-нибудь рассказать, спустя две секунды отцу удается перевести разговор на себя. Со временем все понимают, что он – зануда.

– А мама?

Я чувствую, как у меня опускаются плечи. Мое представление о матери труднее облечь в слова. Даже мысленно. Материнская неопределенность переносится на мои формулировки. Ведь мама не сделала мне ничего плохого, разве я имею право на нее злиться?

– С мамой все сложнее.

Она жила с моим отцом, как травинка в тени засохшего дуба. Листья опадали один за другим, а новых побегов все не было. Он так яростно защищает свою немощь и странные фобии, как будто сама жизнь стоит на кону. Я уже не говорю о всех его принципах. С годами места для маневра осталось так мало, что рядом с ним рискуешь задохнуться. Но маме приходилось дышать и выживать.

Звонок в домофон возвращает меня к реальности. Следующий клиент на подходе. Турбьёрн нажимает на кнопку у своего стула.

– Нам пора заканчивать. До нашей следующей встречи вы можете поразмыслить над вопросом о ваших отношениях с матерью.

Я киваю. Правда, мне ясно: сколько бы времени я ни потратила, ответа не будет.

– С мамой намного сложнее, сложнее с чувствами, которые я испытываю по отношению к ней. Я понимаю, что с отцом она жила как в аду. Но почему так долго его терпела? Для меня непостижимо, почему мама расстается с ним только сейчас.

Будиль

Ноты манго, сливочной карамели и поджаренного хлеба.

Если не считать медсестру-куратора из Каролинской больницы, больше всего я теперь разговариваю с Дамиром из ресторана. Он – ровесник Виктории и работает в баре. В первый час после открытия у молодого человека достаточно времени для общения с каждым из немногочисленных посетителей.

Я сижу за тем же столиком, что и всегда. Пью шардоне из матово запотевшего бокала и изо всех сил стараюсь различить оттенки вкуса, которые, по словам Дамира, должны присутствовать в напитке. Мне кажется, в нем преобладает вкус вина. Но я, собственно, никогда и не была тонкой ценительницей. Хотя мой новый знакомый об этом не знает – Дамир каждый день подает мне новые сорта и интересуется моим мнением.