Читаем Джими Хендрикс. Предательство полностью

— Не могу дождаться, когда Камни приедут в город! Ты только взгляни, Кит! — воскликнула одна из них.

Заскочили Ноэл и Мич, вызывав возбужденное хихиканье поклонниц, которые обменялись многозначительными взглядами.

Прошло более двух часов. Мне наскучило всё это и, отчаявшись услышать хоть какую–нибудь записанную мелодию, я тихо выскользнула в ночную прохладу.

Был уже конец рабочего дня, когда я, полностью погрузившись в очередную статью, которую не успевала сдать к сроку, услышала звонок.

— Лоренс! — рявкнул начальник нашего отдела прямо мне над ухом. — Какой–то парень, назвавшись Хендриксом, спрашивает тебя.

— Я только что пришёл в себя, — услышала я голос Джими. — Прости за растраченное впустую вчера время. Мы будем ещё несколько вечеров на TTG, и я очень надеюсь, что ты присоединишься к нам.

— С удовольствием, — ответила я ему. — Может быть, завтра вечером.

Когда я добралась туда, Хендрикс работал над вокалом в узком как шкаф, скорее похожем на будку, помещении. Через небольшое окно в двери, я видела только его напряжённое лицо. Я прошла и села на прежнее место. В аппаратной были только Энджел, инженер, и я, и мы оба, затаив дыхание, ждали чего–то великого.

Но не прошло и пяти минут, как поток девиц, разодетых во всё модное, заполнили собой всё пространство. Они счастливо переглядывались, ежеминутно поправляя волосы и подводя глаза, с удовольствием рассматривали себя в маленькие зеркальца. Они напомнили мне чирикающих воробьёв, обсуждающих пойманного ими жирного дождевого червя. Когда вошёл Джими, они замолкли на мгновение, и их возбуждение взорвалось негромким шипением. По лицу Хендрикса скользнула незаметная улыбка — он был полностью занят стихами, которые в этот раз намеревался наложить на плёнку. Он коротко переговорил с Энджелом и снова исчез в кабинке. Пришли Ноэл и Мич и сразу же включились в воробьиный щебет.

Запись продвигалась с трудом. Джими очень нервничал, он буквально спрятался в своей крошечной будке, агонизируя в попытке выдавить из себя сильный звук, и упорно, снова и снова переделывал слова. Час говорил мне, что Хендрикс не верит в свой вокальный талант.

Девицы продолжали прихорашиваться, но теперь уже с тоской и злобой поглядывая на своих вздыхателей. Джими вышел из своей будки и направился к пульту, сказать что–то Энджел.

— Пошли в Виски! — скользнули по груди Джими пальцы одной из девиц.

Ноэл и Мич выглядели ещё бледнее рядом с их магнетическим лидером, но в этот момент по их лицам проскользнула улыбка. Все дни были похожи один на другой.

Виски — рок–клуб на Сансет–Стрип, и его ночное меню было данью Хендриксу: "Любимое блюдо Джими: сверх–сосиска в вау–вау тесте".

Наконец роуди удалось выдворить куколок. Ноэл и Мич исчезли вслед за ними. Джими остался прослушать сделанную запись. Ему ничего не нравилось и, очевидно совершенно недовольный собой, он стал искать свою зелёную куртку, нашёл, надел её и вышел в коридор. Он вернулся почти тотчас, снял куртку, и уставился на электрические провода и микрофонные кабели. Мы с Энджел переглянулись — ну, что теперь? Хендрикс взял в руки гитару, проверил строй, взглянул на нас через стекло и погрузился в один из своих классических блюзов — "There’s a red house over yonder…" Эта была длинная песня, и он играл и пел её с таким чувством, что Энджел не мог произнести ни слова.

— Дружище, это было великолепно, — сказал он, когда Джими присоединился к нам.

Песня эта стала самым дорогим для нас подарком.

Джими сиял. Его глаза смеялись. Экспромт этот был его извинением.

— Прости меня, что я перед этим впутал тебя в этот кошачий концерт, — обратился он ко мне.

— Спасибо, Джими, — сказала я, схватив свой ярко голубой кардиган и сумку со скамьи, где сидела всё это время.

— Я провожу тебя до машины, — сказал он.

Было уже далеко за полночь, мы стояли у края тротуара, всматриваясь в темноту.

— Ты и этот блюз — волшебно сочетаетесь, — произнесла я, задумчиво вглядываясь в туман, спускающийся на город.

Не в моей привычке рассыпаться в комплементах, я просто хотела словами выразить захлестнувшую меня эмоцию.

— Когда я был совсем маленьким, — начал он, — я услышал, как за углом в соседском доме играла пластинка. Я пошёл на звуки этой мелодии, сейчас я даже не могу вспомнить её. Я вышел со двора, пошёл по улице, и когда песня кончилась, я постучал в дверь и спросил: "Кто это играл?" "Мутные воды" — услышал я в ответ. Я не понял и переспросил. Парень повторил и, видя мою растерянность, повторил по буквам: "M–u–d-d-y". Потом я слышал много разных блюзов, когда пошёл в школу, глупец, я пытался сочинить свой собственный блюз, желание это не прошло и тогда, когда я стал гастролировать по читлин–циркуту, где я услышал много других блюзов, передаваемые южными радиостанциями. Когда мне удавалось оставаться одному, я подбирал аккорды, запомнившихся мне мелодий. Я считал их музыкой богов.

Мы сидели с ним некоторое время в машине, и он говорил мне о разнице между студийной и концертной записями.