Читаем Дублин полностью

Но что это он говорил о больной совести? Эта фраза представляла собой шифр, понятный каждому слушателю. Она означала другую веру. Но генерал заявил, что, если обладающие больной совестью благонадежны, им нечего бояться. Политический язык речи был абсолютно понятным. Намек, брошенный горожанам, собравшимся у колледжа, был ясным. Респектабельным католическим торговцам вроде Смита, если они не станут причинять неприятностей этому грубому генералу, опасаться нечего. Эти слова заставляли заподозрить, что, если они будут поклоняться тому, чему хотят, только не на виду, Кромвель готов им это позволить. Доктор Пинчер был ошеломлен.

А в самом ли деле армия этого генерала — Божье воинство? Неужели католиков не заставят обратиться в истинную веру? Неужели их не лишат собственности? Пинчер всю жизнь ждал этого. Может быть, эта речь — всего лишь тактический ход, чтобы заставить католиков помалкивать, пока генерал не найдет время разобраться с их богатствами? Пинчер надеялся на это. Но ему на ум пришла и другая возможность: а не может ли быть так, что этот Кромвель вообще не имеет никаких планов насчет Ирландии, кроме сокрушения роялистов и наказания виновных? Пинчер огляделся по сторонам. Собравшиеся перед колледжем люди также удивленно переглядывались.

И вот в таком смятении, с такой растревоженной душой Пинчер готовился встретиться со своим племянником.

К тому времени, когда семейство Тайди вошло в храм колледжа, Пинчер уже организовал сцену. Сам доктор, весь в черном, прямой как шест, стоял один и смотрел на ворота, у которых собрались любопытствующие студенты. У двери справа расположились знакомые преподаватели, ожидавшие, когда их представят офицеру. Тайди встали сразу у ворот, внутри.

И вот через несколько мгновений в эти ворота вошел, тяжело шагая, крупный офицер, одетый в кожу, как все офицеры круглоголовых. Он сразу увидел доктора Пинчера и направился к нему. А Тайди застонал.

— Будь все проклято! — пробормотал он.

Это был тот самый офицер, с которым он поссорился утром.

Доктор Пинчер смотрел во все глаза. Человек, шедший к нему, был высоким, но на этом все их фамильное сходство заканчивалось.

Барнаби Бадж был дородным мужчиной с широкой грудью; просторные штаны не скрывали ног, похожих на стволы деревьев, кожаные сапоги для верховой езды были огромными. Но прежде всего доктора ошеломило его лицо.

Лицо Барнаби Баджа было большим и плоским. Оно напомнило доктору Пинчеру седло барашка. И неужели вот этот звероподобный тип, что шагал сейчас к нему, действительно сын его сестры?

— Доктор Пинчер? Я Барнаби.

Доктор склонил голову. Следовало что-то сказать, но в этот момент доктор не мог найти слов. А тем временем, как он заметил, этот дюжий солдат с любопытством рассматривал его самого. Наконец Пинчер услышал, как солдат пробормотал себе под нос:

— Моя матушка ошибалась.

— Ошибалась? Как это? — резко спросил Пинчер.

Барнаби удивился, потом смутился. Он не предполагал, что дядя его услышит, что в таком возрасте тот обладает столь острым слухом.

— Ну, понимаете, сэр, — ответил он неловко, но искренне, — вы совсем не кажетесь больным.

Пинчер уставился на него.

— Идем, племянник, — тихо сказал он, покосившись туда, где стояли преподаватели Тринити-колледжа. — Давай лучше обсудим семейные дела в моей квартире.

И, даже не кивнув Тайди, он, весь в напряжении, вышел за ворота колледжа. Барнаби шагал рядом с ним.

Оказавшись дома, доктор быстро задал несколько вопросов. Он узнал, что Барнаби занимался торговлей тканями до того, как присоединился к армии Кромвеля, что он унаследовал некоторое имущество и хороший дом. О матери Барнаби говорил уважительно, однако, как показалось Пинчеру, без особой любви. Он также заговорил о своих вложениях в Ирландию.

— Я приехал сюда, чтобы служить Господу, дядя, и еще я вложил в дело пятьсот фунтов стерлингов.

— Отлично, — кивнул доктор Пинчер.

Барнаби пояснил, что уже семь лет те пятьсот фунтов, что он отдал на дело парламента, не выходят у него из ума. И теперь пришло время получить вознаграждение в виде конфискованных ирландских земель, и он был бы рад услышать совет дяди. Барнаби сообщил, что смотрит далеко вперед, что хочет обосноваться в Ирландии и подружиться с дядей.

— Мы еще превратим ее в благочестивую страну, дядя, обещаю! — воскликнул он и хлопнул старика по спине.

На все это доктор Пинчер, уже не знавший, хочется ли ему, чтобы этот гигант тревожил его старость, ответил:

— Все в свое время, Барнаби, когда битва будет выиграна.

Пинчеру понадобилось совсем немного времени на то, чтобы оценить ум племянника. Барнаби не был ученым. И хотя он знал многое из Писания, доктору показалось, что за свою жизнь Барнаби едва ли прочитал хоть одну книгу. Но его религиозные убеждения как надежного протестанта были похвально крепки. Пинчер спросил его, верит ли он в свое будущее спасение, и Барнаби ответил твердо:

— Я служу в армии Господа, сэр, и надеюсь на спасение.

Но когда речь зашла о принадлежности к Церкви и кальвинистском понимании предначертания, Барнаби был уже не так уверен.