Читаем Дружелюбные полностью

– Ну, слушайте. Было вот как. Мы с Хокой пошли в участок, который назвал капитан Каюм. Он сказал, что моего сына будут допрашивать в Рамне. Мы взяли рикшу. Ну и навидались же мы по пути! Полгорода разрушено. Повсюду лежат трупы, кругом вывески на урду и сожженные дома. У участка сидели женщины, закутанные в покрывало. Наверное, уборщицы или прислуга. Поднявшись по ступенькам, я вошла. За столом в приемной сидел пакистанский армейский офицер. Он даже не посмотрел на меня, когда я подошла к нему. Я спросила, могу ли я видеть капитана Каюма. Он ответил, что его тут нет и не будет.

Я замешкалась. Капитан заверил меня, что сына будут допрашивать в этом полицейском участке и отпустят через час. Этого не случилось. Я страшилась задать следующий вопрос: здесь ли мой сын? Офицер спросил, зачем я спрашиваю. «Мамаша, к чему беспокоиться?» «Смотрите, что я ему принесла», – сказала я. Тот ответил, что, если я оставлю мыло, бритву, рубашки и еду здесь, он позаботится о том, чтобы они дошли до моего сына.

Подошел второй офицер и быстро сказал: да, мой сын находится в здании и с ним обращаются очень хорошо. Сомнительно, чтобы он слышал, как я называла его имя. Я спросила, понял ли он, о ком я. Он ответил: у нас никого долго не держат, скоро сын вернется. Первому офицеру я передала пакет с едой и набором бритв и пообещала вернуться завтра, если сына к тому времени не выпустят. Кажется, это сбило его с толку. «Госпожа, – сказал он. – Вам нет нужды ходить сюда каждый день. Вашего сына скоро освободят».

Хока вывел меня оттуда, и я укрыла лицо. Сыну будет стыдно, если он узнает, что я плакала на людях. Когда мы спустились со ступенек, я обратила внимание, что некоторые женщины хорошо одеты. Кое-кто даже при сумочке. Это были женщины из хороших семей, как и я. Остановившись – Хока едва не оттащил меня, – я спросила у одной: «Что ты здесь делаешь, сестра?» Она подняла на меня глаза и ответила: «А что мне еще делать, сестра? Они забрали моего мужа и троих сыновей и сказали, что приведут их сюда. Мне некуда больше идти».

И я с ужасом поняла, что меня ждет. Сидеть на ступеньках полицейского участка в Рамне и ждать, когда выпустят Рафика. Но там его нет. Где он – в казармах или в каком-нибудь доме за высокой стеной? На всем обратном пути нам попадались сожженные дома. У портного, к которому ходит отец, дом разрушен и сгорел дотла; книжная лавка, с владельцем которой так сдружился Рафик, тоже разрушена, от нее осталось лишь пепелище, да и от соседних зданий тоже; присмотревшись, я увидела: то же самое сталось и с домом Муртазы чуть поодаль, где родился муж моей самой старой подруги. Стены забрызганы кровью: кажется, что людей ставили к ним и расстреливали в упор. Я видела груду из семи или восьми тел. Завтра я снова пойду и буду требовать, чтобы мне сказали, где мой сын, и возьму еще еды.

7

– Мама, – уже в августе сказала Назия, – вчера Хадр спрашивал у меня, нет ли новостей об экономке профессора Анисула.

Та бросила свое занятие. Она разбирала лоскуты и нитки в комоде, где хранились принадлежности для шитья. Мать любила время от времени наводить там порядок: каждый лез туда, если что-то требовалось, и рылся, не заботясь об аккуратности. Очень скоро там образовывался бардак. Пару раз в год мать с тщанием прибиралась в ящике, а потом звала Назию и девочек показать, в каком виде его следует содержать. Лоскутки шелковой и хлопковой материи, такие нужные всем, лежали рядом с ней на диване, тщательно рассортированные по цвету.

– Я ничего о ней не слышала.

– Он спросил, не решила ли она вернуться в Газипур. Сказал, что в такое время лучше жить с семьей.

Мать сложила руки на коленях, ладонями вверх, и, подняв голову, в отчаянии посмотрела на Назию:

– Но мы не можем отпустить Хадра. Мы ведь не справимся без слуг.

Однако к концу разговора мать и Назия решили: хочет уйти – пусть, никто не будет жаловаться.

Кажется, наступил сентябрь – не один месяц прошел со дня ареста Рафика. Мать в сопровождении Хоки каждый день ходила в полицейский участок в Рамне и к казарменным воротам, требуя известий о сыне. Каждый день. Отец молчал. Он с ней не ходил. И искренне считал, что надежда может свести с ума. Утром он наблюдал, как она уходит, усаживался в кресло и читал книгу или удалялся в кабинет, чтобы поработать над, как он говорил, приостановленным делом. Дверь в кабинет запиралась, и отец оставался наедине со своими мыслями.

Семь раз приходила пакистанская полиция – обыскивать дом. И лишь однажды забрала в участок кого-то из домочадцев. В тот раз внимание полицейских привлекли замысловатые чертежи мостов, сделанные профессором Анисулом, и они прихватили с собой и их, и автора. Арестованный вернулся невредимым через три часа. К омерзению и злости профессора, чертеж остался в участке.

– Кажется, они решили, что я шпион или саботажник. Но как можно шпионить за тем, чего не существует, вредить тому, что нарисовано на бумаге?