Читаем Дружелюбные полностью

Она обмотала плечи сына полотенцем и приступила к работе. Такие длинные! Сначала требовалось вкруговую подрезать на пару-тройку сантиметров кончики волос на голове любимого чада. Когда первые клочки упали на пол, сестрички взвизгнули, но тут же зажали рот ладонью, чтобы не шуметь. Волосы оставались слишком длинными, так что мать продвигалась все выше. Когда она закончила, оказалось, что волосы пострижены неровно, точно обрублены: будто бы она пустила ножницы по кругу, и каждый отстриг прядку волос себе на память. Но, кажется, мать знала, что делает. И вот она взяла гребенку и, начиная с шеи, принялась с ее помощью орудовать ножницами – щелк-щелк. Девочки снова взвизгнули.

– Будет совсем коротко! – сообщила Бина. – Вижу его скальп!

– Может, это и не самая лучшая стрижка, – заметил отец. – Потом попробуем спасти оставшееся, но, возможно, спасать окажется нечего и придется поработать бритвой.

– Будь что будет! – заявил Рафик.

– Когда я изучал право в Калькутте, – начал отец, – денег у меня совсем не было. На стрижку у меня оставалось десять ама, а это немного. Я не экономил на стирке, мыле, стрижке и бритье, но на хорошего цирюльника не хватало. В самые тяжелые времена я ходил к тому, что работал прямо на тротуаре при помощи осколка зеркала: он стрижет, а ты и не видишь как. Но хуже всего были люди: отчего-то вокруг всегда собирался самый противный сброд, бездельники и зеваки, – поглазеть на бесплатное представление. Я ходил к Манзуру. Жуткий человек. Думаю, он пил – вы ведь не хотели бы, чтобы у того, кто вас стрижет, тряслись руки. Ни разу не видел, чтобы на его табуреточке сидел еще хоть один клиент. Я знал, что если ходить к нему, а не к цирюльнику через дорогу, то останется на рис и дал [60] к ужину. Но всякий раз первый же встреченный сокурсник спрашивал: о ужас, что это я позволил сделать со своими волосами?! Требовалось дней десять, чтобы они пришли в сколько-нибудь божеский вид. И вот теперь смотрю на сына и понимаю: у господина Манзура появился соперник.

– Не открывайте дверь, – произнесла маленькая бабушка.

– Стрижка ужасна! – засмеялся отец. – Надеюсь, он не пойдет с такой на свидание.

– Не открывайте дверь, – повторила бабушка.

– Что она говорит? – переспросила Назия у мужа, но тот ничего не слышал.

– Не открывайте дверь!

– Что там? – спросила мать.

Бабушки редко говорили что-то громко, во всеуслышание. Мать, отложив на полотенце гребенку и ножницы, посмотрела на свекровь. Старая женщина казалась обеспокоенной. Она выщипывала волоски из шали своей товарки; сморщенное, как грецкий орех, личико было мокрым от слез. Наверное, ей срочно нужно в туалет, решила мать: но все оказалось куда хуже.

– Не открывайте дверь! – снова повторила бабушка.

И на сей раз мать услышала. Рафик обернулся и взглянул на нее. Позади них окна заливал яркий свет. Уже смеркалось, но на улице горел слепящий огонь.

– Выключите радио, – велел отец. Это была подпольная радиостанция, вещала она тихо и вроде бы никакого вреда не приносила. – Выключите. Поверните ручку.

Впоследствии все по-разному вспоминали тот вечер, однако то, что бабушка сказала: «Не открывайте дверь» задолго до того, как в нее ожесточенно забарабанили, запомнил каждый. Как и то, что Рафик смеясь заявил: «Будь что будет», не зная, что же произойдет потом.

– Не открывай дверь, – сказала мать отцу. От громкого стука сотрясались полы.

– Придется… – вздохнул отец. – Они видели, что мы здесь.

В окнах гостиной возникли чьи-то лица: люди вглядывались внутрь. Отец оказался прав. Ничего не поделаешь. Шариф с каменным лицом шагнул к двери.

На пороге стояли двое мужчин. У открытых ворот маячили остальные, ярко освещая дорогу. Те, у двери, оказались в форменной одежде. Один – субедар [61], а второй, явно главный, – бледный интеллигентный молодой человек в очках, сжимающий в изящных ладонях нечто вроде дубинки. Форма на нем была чистенькая и наглаженная. Они с субедаром, человеком постарше, вошли на порог.

– Капитан Каюм, – отрапортовал офицер. – У меня приказ обыскать ваш дом.

– Так все здесь, – отозвался Шариф. – Мои мать, отец, жена и дочка, младший брат и две сестры, а еще – мой коллега и наставник и бабушки.

– А еще кто? – Капитан Каюм говорил по-бенгальски, резковато и запинаясь. Стоявший рядом субедар равнодушно наблюдал за беседой. Ясно было, что он не понимает этот язык.

Выступила вперед мать, перечисляя слуг: вот повар, мальчик, экономка, вот садовник и привратник. Капитан Каюм окинул их незаинтересованным взглядом и мысленно отмел. Потом принялся поочередно рассматривать остальных. Ни Шариф, ни отец, ни даже профессор Анисул, сидевший в глубине залы за скучной книгой, не заинтересовали его. Наконец он увидел Рафика. Вид у того был совершенно невинный: голова грубо острижена, клочья черных волос опали на полотенце и белую простыню на полу. Совсем ребенок. Мало ли, откуда волдыри на шее?

– Это ваш сын? Вы моете ему голову?

– Нет, стригу волосы, – поправила мать.

– Да-да, стри… стрижете. А зачем?