Читаем Другой класс полностью

А еще я иногда размышлял о том, как бы все сложилось, если б я в тот вечер сходил к Гарри. Мог ли я как-то его предупредить? Или же мой визит в сложившейся ситуации нанес бы ему только вред? Теперь, конечно, этого уже не узнать. Способность мыслить ретроспективно – жестокий дар, ибо всегда пробуждается слишком поздно. И в тот вечер после ухода Эрика я занялся тем, чем всегда занимаюсь в первые дни нового года: стал готовиться к следующему триместру. Списки учеников; планы уроков; сочинения старшеклассников, которые нужно проверить. Нет, о Чарли Наттере я не забыл – я просто приглушил работой мысли о нем, как приглушают звук радиоприемника, если он мешает сосредоточиться и сделать нечто более важное, не терпящее отлагательств.

А третьего января раздался тот звонок, которого я так страшился: мой отец окончательно слег. Пневмония, сказали мне доктора, но я-то знал, что дело не в этом. Отец просто сдался. Сердцем я чувствовал, что это конец; я понял это еще в тот раз, когда ездил к родителям на Рождество. Тогда я, помнится, испытал одновременно и облегчение, и чувство вины. Естественно, я сразу же поспешил в «Медоубэнк» и остался там, с отцом. Мы вместе ждали неизбежного еще целые сутки, но, что было весьма для него типично, для смерти он выбрал именно те пятнадцать минут, во время которых я выбежал, чтобы кое-что купить себе – зубную щетку, пачку «Голуаз», сэндвич, местную газету, – а когда вернулся, все было кончено, он уже остывал.

Господи, как же это на него похоже, подумал я. Как это соответствует его привычке всегда уйти незаметно, никому не причиняя затруднений, не вызывая лишнего шума; именно так он прервал и этот наш с ним последний и очень короткий контакт. Да и в течение всей нашей совместной жизни он вряд ли когда-либо ко мне прикасался, если не считать рукопожатий. И вот теперь он ушел навсегда, а я не находил в себе тех горестных чувств, которые должен был бы испытывать, – я чувствовал только глубокую усталость и невыносимую головную боль, на которую не действовали никакие таблетки.

Однако меня страшила и мысль о том, чтобы сразу вернуться домой. Я съел принесенный сэндвич (с сыром и помидорами), хотя есть мне совершенно не хотелось, и выпил чашку больничного чая, от которого загадочным образом всегда пахло рыбой. Затем я решил просмотреть только что купленную газету и узнал из нее, что на окраине Белого Города в одной из залитых водой шахт глиняного карьера найдено тело мальчика-подростка, которое, правда, еще предстоит идентифицировать…

Глава вторая

Январь 1982

Мне не хочется сейчас обсуждать это с тобой, Мышонок. Следует соблюдать хоть какие-то внешние приличия. Все-таки Новый год, время новых начинаний и новых решений. Решение первое: больше никаких игр в глиняном карьере. Этот год для меня особенно важный, как твердит мой отец, ибо мне исполняется пятнадцать и пора наконец стать взрослым. Решение второе: хватит во время обеденного перерыва тереться возле мистера Кларка. Он просто один из моих учителей, и мне он вовсе не друг. И ни черта обо мне не знает. Решение третье: надо завести себе подружку, чтобы родители перестали так бдительно за мной следить.

Я также собираюсь вырвать из дневника целых три страницы – ведь я все начинаю сызнова, а то происшествие намерен попросту выкинуть из головы. Я буду думать только о Новом годе, кататься на своем новом велосипеде и, может быть, выполню кое-что из тех заданий, которые Стрейтли дал мне на каникулы (он, похоже, уверен, что именно латынь сыграет главную роль в моей дальнейшей жизни); а еще я, наверное, схожу в кино с Голди и его подружкой – они будут миловаться, устроившись в последнем ряду, а я сяду прямо перед ними, буду жрать попкорн и притворяться, будто ничего не замечаю.

В общем, ничего особенного я от рождественских каникул не жду; все будет как обычно: по телевизору всякое дерьмо, на ужин остатки праздничного пиршества, затем празднование Нового года, рождественское представление, написание благодарственных открыток, снег, переходящий в дождь, грязное месиво на тротуарах. Да, все будет как обычно, кроме одного, но это мы с тобой обсуждать не будем.

Перейти на страницу:

Все книги серии Молбри

Узкая дверь
Узкая дверь

Джоанн Харрис возвращает нас в мир Сент-Освальдз и рассказывает историю Ребекки Прайс, первой женщины, ставшей директором школы. Она полна решимости свергнуть старый режим, и теперь к обучению допускаются не только мальчики, но и девочки. Но все планы рушатся, когда на территории школы во время строительных работ обнаруживаются человеческие останки. Профессор Рой Стрейтли намерен во всем разобраться, но Ребекка день за днем защищает тайны, оставленные в прошлом.Этот роман – путешествие по темным уголкам человеческого разума, где память, правда и факты тают, как миражи. Стрейтли и Ребекка отчаянно хотят скрыть часть своей жизни, но прошлое контролирует то, что мы делаем, формирует нас такими, какие мы есть в настоящем, и ничто не остается тайным.

Джоанн Харрис

Современная русская и зарубежная проза / Прочее / Современная зарубежная литература

Похожие книги

Хмель
Хмель

Роман «Хмель» – первая часть знаменитой трилогии «Сказания о людях тайги», прославившей имя русского советского писателя Алексея Черкасова. Созданию романа предшествовала удивительная история: загадочное письмо, полученное Черкасовым в 1941 г., «написанное с буквой ять, с фитой, ижицей, прямым, окаменелым почерком», послужило поводом для знакомства с лично видевшей Наполеона 136-летней бабушкой Ефимией. Ее рассказы легли в основу сюжета первой книги «Сказаний».В глубине Сибири обосновалась старообрядческая община старца Филарета, куда волею случая попадает мичман Лопарев – бежавший с каторги участник восстания декабристов. В общине царят суровые законы, и жизнь здесь по плечу лишь сильным духом…Годы идут, сменяются поколения, и вот уже на фоне исторических катаклизмов начала XX в. проживают свои судьбы потомки героев первой части романа. Унаследовав фамильные черты, многие из них утратили память рода…

Николай Алексеевич Ивеншев , Алексей Тимофеевич Черкасов

Проза / Историческая проза / Классическая проза ХX века / Современная русская и зарубежная проза / Современная проза
Риф
Риф

В основе нового, по-европейски легкого и в то же время психологически глубокого романа Алексея Поляринова лежит исследование современных сект.Автор не дает однозначной оценки, предлагая самим делать выводы о природе Зла и Добра. История Юрия Гарина, профессора Миссурийского университета, высвечивает в главном герое и абьюзера, и жертву одновременно. А, обрастая подробностями, и вовсе восходит к мифологическим и мистическим измерениям.Честно, местами жестко, но так жизненно, что хочется, чтобы это было правдой.«Кира живет в закрытом северном городе Сулиме, где местные промышляют браконьерством. Ли – в университетском кампусе в США, занимается исследованием на стыке современного искусства и антропологии. Таня – в современной Москве, снимает документальное кино. Незаметно для них самих зло проникает в их жизни и грозит уничтожить. А может быть, оно всегда там было? Но почему, за счёт чего, как это произошло?«Риф» – это роман о вечной войне поколений, авторское исследование религиозных культов, где древние ритуалы смешиваются с современностью, а за остроактуальными сюжетами скрываются мифологические и мистические измерения. Каждый из нас может натолкнуться на РИФ, важнее то, как ты переживешь крушение».Алексей Поляринов вошел в литературу романом «Центр тяжести», который прозвучал в СМИ и был выдвинут на ряд премий («Большая книга», «Национальный бестселлер», «НОС»). Известен как сопереводчик популярного и скандального романа Дэвида Фостера Уоллеса «Бесконечная шутка».«Интеллектуальный роман о памяти и закрытых сообществах, которые корежат и уничтожают людей. Поразительно, как далеко Поляринов зашел, размышляя над этим.» Максим Мамлыга, Esquire

Алексей Валерьевич Поляринов

Современная русская и зарубежная проза