Читаем Дракон не дремлет полностью

Цинтия подумала, что это, наверное, и есть Мортон. Хивел подтвердил ее догадку, коротко, даже резко представив их друг другу.

– Вы не ответили, когда я к вам посылал, – произнес Хивел.

Только в следующее мгновение Цинтия сообразила, что речь не о гонце-человеке. Хивел всегда чувствовал, если рядом находится другой чародей.

– Боюсь, я был занят. Естественно, я не знал, что это вы…

– Тем не менее я не предполагал застать вас здесь.

Мортон улыбнулся.

– В Британии, вы хотите сказать. Что ж, человеку надо сохранять подвижность, доктор. Не чувствуете ли вы старческой скованности членов? Ах, прошу прощения, миледи. А теперь, если вы меня извините, доброй ночи вам обоим.

И он прошел мимо них к лестнице вниз.

Хивел открыл Цинтии дверь и вошел следом за ней.

После почти двух лет в валлийских гостиницах и деревенских домах спальня в королевском замке казалось чрезмерно роскошной. Цинтия села на краешек кровати, почувствовала, что тонет в перине, и задумалась, как сможет на таком уснуть.

Хивел закрыл тяжелую дверь, задвинул железную щеколду.

– Сразу вам скажу, – с ледяным спокойствием объявил он, – что для мальчика ничего сделать не могу.

Возможно, он от усталости мог говорить только напрямик; во всяком случае с Цинтией это было именно так.

– В таком случае, он умрет в течение года-двух. Возможно, протянет пять, но эта жизнь будет мучением.

– Ваша хирургия…

– Имеет единственную цель: осмотреть узлы и подтвердить мои подозрения. Я могу ошибаться; хорошо, если так. Я видела эту болезнь лишь однажды; в книге Пьера Леоне упоминаются только три случая.

– И он не сумел их вылечить?

– Не сумел. Но в одном случае есть примечание: «Обратились к чародею. Видимая ремиссия». Так что…

– Цинтия, вы когда-нибудь чувствовали ломоту во всех мышцах? Куда более сильную, чем от тяжелой работы?

– Не меняйте тему.

Как граф Риверс назвал колдуна Мортона? «Старый обманщик». Цинтия не позволит обмануть себя или отвлечь, когда рядом умирает ее больной.

– Я принесла клятву Минерве-Целительнице, – сказала она, а про себя подумала: «И не нарушу ее снова».

– А я не приносил. – Хивел отодвинул щеколду. – Вам нужно отдохнуть, доктор.

– Если не хотите ничего делать, дайте мне отвезти его к Мэри! – Она что, сорвалась на крик? Воздух звенел. – Или к кому-нибудь, кто может помочь… Доктор Мортон…

– Сколько, по-вашему, Мортону лет?

– Что? Тридцать пять, может быть, сорок.

– В следующем году исполнится шестьдесят.

– При чем тут это?! – Она осеклась. – Я не знаю, сколько вам лет, Хивел.

– Прежде чем вы доверите милорду колдуну жизнь Эдуарда, не говоря уже о душе, позвольте напомнить, что Гильом из Анжу, вероятно, так же ему доверился.

Хивел вышел, хлопнув дверью.

Цинтия запоздало поняла, что причинила ему боль, с которой он не сумел справиться. Возможно, так и лучше, внезапно подумала она; лучше боль, чем атрофия души.

Она со стуком сбросила на пол деревянные паттены и, не раздеваясь, упала на постель. Казалось, что она погружается в пуховую перину целую вечность. Свод балдахина украшало резное изображение лунных фаз. У месяцев был человеческий профиль, сверху улыбалась полная луна.

Цинтия гадала, впрямь ли Хивел считает Мортона тем самым неведомым английским колдуном или сказал это просто, чтобы ее напугать.

Мышцы спины и плеч заныли, в точности как говорил Хивел. Цинтия решила, что дело в перине и в самовнушении. Так студент находит у себя симптомы всех болезней, о которых читает. Интересно, Антони Вудвилл, листая книгу…

Дело было не в перине, и Цинтия это знала. Боль началась раньше и была сильнее, чем от обычной ночной судороги. И когда она уснула, стало еще хуже: ей снилось, что она силится вылезти из заколоченного ящика. Или из кровати, а в окно метет снег и в глазах темнеет от потери крови.

Цинтия подумала, что Хивел видел, как она просыпается в холодном поту. Может быть, даже, вопреки своим правилам, смотрел ее сны. Однажды такое уже точно было.

Она лежала, совершенно проснувшись, парализованная не столько ломотой во всех мышцах, сколько осознанием, что на некий краткий миг ей было приятно причинить ему боль.

Цинтия сняла марлевые маску и шапочку, вытащила шпильку и тряхнула волосами. Снимая шелковые перчатки и льняной фартук, она чувствовала на себе взгляд Антони. Служанка забрала фартук и у нее, и у Антони, с огорчением глядя на засыхающую кровь.

– Это было поразительно, – сказал он.

Какая уж у них медицина в этой стране, подумала Цинтия, но тут Риверс сказал:

– Я, как говорил, видел ампутации на поле боя, но ничего настолько сложного. Впрочем, должен признать, я давно не посещал медицинскую школу.

– Вы мне очень помогли, милорд граф.

– Я люблю лесть, когда понимаю, что это она, – весело сказал он. – Я держал губку и крючок…

– Ретрактор, – машинально поправила Цинтия и тут же добавила: – У вас в библиотеке есть книга доктора Леоне. И вы не упали в обморок, когда я удаляла узлы.

– Ладно! Pax![61]

Они вошли в светлую комнату, где был накрыт поздний завтрак.

– Не знаю, смогу ли я теперь резать копченую селедку, – заметил Антони.