Он благоразумно молчал, однако ему хотелось спросить солдат, чему, по их мнению, они служат.

Один из них ногой раскидывал свечи в треугольнике. С каждой погасшей свечой часть силы, которую Хивел вложил в карту, возвращалась к нему. Возможно, через мгновение он сумеет…

Где Цинтия?

Он повернулся, насколько мог, и увидел ее. Солдат заломил ей руки за спину и, прислонив копье к плечу, возился с кожаным ремнем, пытаясь их связать.

Другой солдат держал Цинтию за волосы; лента болталась у нее на шее. Этот солдат прислонил аркебузу к стене; деревянные пороховницы у него на перевязи бились одна о другую, рождая нестройный перестук.

Он толкнул Цинтию на колени. Они не изгалялись над ней, просто делали то, что входило в их ремесло. Даже звери сопели бы, подумал Хивел.

Копейщик повернулся к товарищу:

– Раздуй-ка свой фитиль.

Он стянул ремнем левое запястье Цинтии, и тут копье начало падать. Он ругнулся и подхватил древко.

Цинтия правым локтем двинула его в горло. Он захрипел, пошатнулся, ослабил хватку. Цинтия вывернула вперед руку, стянутую ремнем; аркебузир выпустил ее волосы и попытался схватить ремень. При этом он пригнулся, и ремень, просвистев в воздухе, как бич, ударил копейщика по лицу. Тот вскрикнул и схватился за глаза. Аркебузир отступил еще на шаг и выхватил длинный нож. Его башмак раздавил последнюю свечу и тут же наступил на брошенный фитиль.

Хивел выдохнул девятисложное слово и потер указательные пальцы друг о друга. Пороховницы на груди солдата разом взорвались. Он упал, его сердце и легкие вывалились на землю.

– Цинтия… – начал Хивел, и тут ему в рот сунули свинцовый мундштук.

Но она одна из всех не промедлила и мига. Она была уже в двери, убегала в ночь. Хивел видел ее очень отчетливо – серебристый призрак на ветру.

Солдат, державший подвеску, выкрикнул имя. Другой аркебузир, покосившись на Хивела, раздул фитиль и выставил дуло в дверной проем.

Хивел, чувствуя вкус крови во рту, пытался собрать еще чуточку силы, даже если это будет стоить ему жизни.

Однако кто-то его пнул и разрушил сплетение чар. Он упал, думая: «Убей меня, убей, и я вас прокляну, так что вы все ослепнете», но ему всего лишь придавили голову башмаком. И он не мог ослепить себя и вынужден был смотреть, как Цинтия бежала, серебряная во тьме, пока ее не скосило выстрелом.

Часть четвертая

Повороты колеса

Глава 10

Переходы

«Король умер, да здравствует король», – говорится в таких случаях; но на самом деле все всегда сложнее.

Грегор фон Байерн из дальнего конца зала наблюдал, как Ричард, герцог Глостерский, совещается со своими военачальниками. Известие о смерти Эдуарда доставили в Миддлгем два дня назад, и теперь здесь все было вверх дном от потрясения и сборов в дорогу. А сегодня утром прискакал гонец из Лондона, и Ричард добавил к сумятице военный сбор.

– Лорд Гастингс сообщает, – объявил Ричард, держа в руке письмо с болтающимися тяжелыми печатями, – что написал графу Риверсу, который сейчас с принцем Эдуардом в болотах Уэльса, и попросил того, дабы показать народу, что в стране царит мир, выехать с принцем в Лондон в сопровождении не более чем тысячи человек… Далее Гастингс пишет, что он уверен – мы сами можем собрать столько же или больше. – Ричард поднял взгляд от письма. – Мы же можем, Дик?

Ричард Рэтклиф, один из его баннеретов[62], ответил:

– Нам следовало бы собрать тысячу двести, ваша светлость, – и добавил неуверенно: – Все знают, милорд, что именно вас король хотел видеть протектором своего сына… Предлагает ли лорд Гастингс…

– Гастингс ничего не предлагает. Он лишь пишет, что я могу собрать тысячу воинов, как все и без того знают.

Собравшиеся рассмеялись.

– Однако намек вполне ясен, – продолжал Ричард. – Родственники королевы опекали принца с рождения, и кто удивится, если они захотят эту опеку сохранить?

Он бросил письмо на стол и побарабанил пальцами по рукояти кинжала.

Грегор оглядел собравшихся. Он знал, что все они вассалы Ричарда. По закону они в первую очередь обязаны верностью королю Англии, но присягу приносили Ричарду, и не король их поил-кормил.

Личная преданность в противовес общественной верности. Куда бы Грегор ни попадал, он видел, как они входят в противоречие. Так было в Германии, в Византии и, может быть, особенно гнусно проявлялось в Александрийском университете. Всегда и везде личная преданность оказывалась на первом месте.

Грегор молча прошел через зал и поднялся по лестнице. Если Ричарду для марша на Лондон потребуются пушки на колесах, они готовы; а на вопросы по тактике Димитрий сумеет ответить лучше его.