Читаем Дорогой чести полностью

Россия еще не объявила войну французам, но корпуса генералов Беннигсена и Буксгевдена стояли наготове у прусской границы. А тут еще началась война с турками. Через Тулу в стороны проходили полки, обозы, батареи, скакали курьеры. От одного из них узнали, что главнокомандующим на Дунай назначен старик Михельсон, который не может сесть на коня от каменной болезни. Ну, то еще ладно, турок, может, и он разобьет, но кого противопоставят тридцатипятилетнему Наполеону? В Петербурге, слышно, называют еще более дряхлого фельдмаршала Каменского. От такой вести примолкли даже самые безудержные восхвалители монарших распоряжений. После Аустерлица все знали, что с французами шутки плохи.

Слушая толки и предположения, Непейцын надеялся, что благоразумие возьмет верх и мы воздержимся от войны. Но вечерний его собеседник Павлуша Захаво был уверен в обратном.

— Помилуйте! Как нам не ввязаться? — говорил он. — Друга-приятеля, прусского короля, вишь, обидели. Но и по серьезному рассуждению, ежели сейчас не начать, то после позорного тысяча восемьсот пятого года да нонешнего прусского разгрома придется заиграть в одну дуду с Наполеоном против Англии, что нам вовсе невыгодно. И дипломаты английские нам невесть что сулят, только бы в драку втравить.

— Слышал я на своих именинах, Сурнин с бухгалтером толковали, — заметил Непейцын, — что наши товары англичанам очень надобны.

— Еще бы! — подхватил Захаво. — Я в Петербурге у Васильевского видел, как разом десяток британских кораблей лесом и льном грузились. Ноне Англии важнее всего наши натуральные продукты для судостроения, чтоб на запреты французские отвечать перехватом ихней собственной заморской торговли…

Комиссионер ни разу не спросил, доложил ли Сергей Васильевич Чичерину о его влечении к механической части. Молчал и Непейцын, хотя как сумел красноречивей пересказал мысли приятеля. Генерал слушал внимательно, что-то записал, видно, для памяти и ответил:

«Про многое Захаво судит справедливо. Неприкосновенность приватного труда туляков составляет исконное затруднение для дела заводского. Предлагает егермейстер Нарышкин продать нам триста пятьдесят оружейников со своих Алексинских заводов, и я полагаю, что ежели пойдет на то казна, так сможем с них начать повышенную выработку, а потом по ним природных туляков подравнять. Но сие — будущее, как и машина паровая, которая требует затрат больших… А касаясь службы Захавы, то верю, что из него образовался бы отменный механик, но кого на комиссионерство поставить? От старожилов, как Сурнин и Никеев, я не раз слышал, что у первого у него по сей должности все исправно, потому что сумел на заводах показать, что в качествах металла смыслит, и на сплаве сам на барках пущается… Вы, майор, не говорите ему пока ничего, потому что по крайности до будущей весны, когда надобно особенно исправно все с Урала доставить, не предвижу я средств его от настоящей должности освободить».

«Как он сказывал, медь теперь пойдет из Москвы, — напомнил Непейцын, — все-таки легче его преемнику станет».

«Медь, что! — возразил генерал. — Семьдесят пять тысяч пудов железа надо с Урала привезть да двадцать пять тысяч стального уклада, — вот на что нужны его сноровка и знания. А еще угля сорок тысяч четвертей. Да купорос, селитра, свинец, — мало ли еще что на нем лежит? Словом, о награждении его буду графу представлять, а о переводе на завод пока воздержусь…»

Непейцын, помня наказ генерала, не рассказывал об этом разговоре Захаве, хотя нередко подмывало передать лестные отзывы начальника. А вскоре пришли такие общероссийские и личные новости, что все касавшееся мирного времени отошло на задний план.

Аврора Богдановна, понятно, не писала Непейцыну, но генеральша Чичерина сказала, что дела ее приятельницы пока только усложнились, — один из пасынков уехал в полк, стоящий в Литве, другой требует от мачехи наличных денег, а вопрос о пенсии может еще долго не разрешиться, раз государь вот-вот отправится к армии.