Попроси его кто-нибудь рассказать о стройке – не в этом дело: надо было скорее кончать с этим домом, стройка и так слишком затянулась, – Симон выказал бы подход более прагматичный и простой. Логичный. Ему хотелось, чтобы дело пошло быстрее и стройка закончилась без проволочек. Хотелось, чтобы Х рассталась с Робером и поручила работы крупному подрядчику, солидному, с хорошим оборудованием, который не станет тянуть волынку. И с которым Х не погрязнет в сантиментах, не имеющих отношения к делу.

Симон без обиняков высказал свое мнение Х. Он вложил в строительство достаточно средств, чтобы позволить себе соображения о его ходе. Нелестно высказался он и о самом Робере. Славный малый, кто спорит, но работы-то не кончаются и никогда не кончатся. Симон, успевший на него насмотреться, считал, что Робер никогда не изменится. Он бестолков, тонет в деталях. У него недостаточно широкие плечи, чтобы вынести груз стройки. Пора с ним расстаться. В качестве группы поддержки Симон позвал сына Х – тот ведь тоже мыслил себя в этом недостроенном доме, держал его в голове и чувствовал себя вправе отпускать критические замечания насчет Робера, к которому, впрочем, хорошо относился.

Разговор между Симоном и Х вышел серьезный. Бескомпромиссный. И разрушительный. После нескончаемой череды задержек, проволочек, инцидентов и нестыковок на стройке критика Симона – которую она находила совершенно обоснованной, – спровоцировала у Х тяжелый кризис, и она вновь пала духом. Руки опустились. Казалось, что больше она уже ничего не сможет. Что этот дом – слишком тяжелое для нее бремя, что он никогда не будет достроен, что эта затея выше ее сил. Казалось, что ее история на этом и закончится. С Робером или без него. Но с недостроенным домом на вершине утеса, печальным свидетельством ужасной неудачи – возможно, это не удалась вся ее жизнь.

VIII

Майским днем порт готовился к празднику – ежегодному празднику, празднику теплых дней, празднику местных святых, который весь поселок праздновал в едином порыве. Вихрь закружил его – скромная феерия, по меркам островного общества, но все же с капелькой безумства, возбуждения, хмеля, как и полагается таким празднествам. Подготовкой к увеселениям были заняты все. Всем было некогда. Все метались в разные стороны, только и думали что о празднике, о танцах, о большом фуршете, устроенном комитетом рыбаков, на который пригласили все население – по крайней мере, островное общество, постоянных жителей, остальные тоже были званы, но робели, считая себя чужаками или, может быть, находя предстоящее празднество слишком простонародным, не хотели смешиваться с местными и не собирались в порт. Но неважно. Праздник владел умами. Дети были взбудоражены, организаторы перегружены, старики как будто помолодели. Праздник должен был привлечь много народу: лавочники надеялись на хорошую выручку.

И Х была здесь, среди этой скромной толпы, со своими заботами. Одна с кучей неприятностей, рабочие не пришли, бойлер протекал, окна пришлось отправить назад, а новые заставляли себя ждать, терраса была не достроена, мебель не доставлена – или доставлена, но не та, что она заказывала, – пруд вышел из берегов… Х была здесь, подавленная, и никто не обращал на нее внимания. Никому не было до нее дела. Никто с ней не заговаривал. Не спрашивал, как продвигается стройка. Или как поживает она сама. Она была окружена равнодушием. Неприятности она переживала серьезные – даже если мало кто знал их суть, все были в курсе, – тяжелые, сокрушительные, но бестактность жителей порта была еще хуже – ни взгляда, ни сочувственного слова, ни тени интереса, ни намека на дельный совет. Ничего. Ничего, решительно, не могло отвлечь ее соседей, тех, что топографически были ей ближними, от их праздного легкомыслия или коммерческих хлопот.

Х бесцельно бродила по улочкам поселка. Молчание окружающих тяготило ее. Она представляла рядом с собой маму, та будто бы кричала всем вокруг: посмотрите на мою дочь, обратите на нее внимание, помогите ей…