Читаем Дом полностью

Разве, не задумываясь об этом, оба действующих лица не стремились сделать так, чтобы строительству никогда не пришел конец – какое двусмысленное выражение! – чтобы они могли, каждый со своей стороны, мечтать о доме? Как станет скучно, когда дом будет закончен! Когда все будет в порядке, и не на что больше надеяться, нечего представлять, нечего делать!..

* * *

Попроси кто-нибудь каждого рассказать – положа руку на сердце – историю постройки дома, скорее всего, получилось бы три очень разных картины. Как если бы Джотто, Сезанна и Пикассо попросили изобразить одну и ту же вазу с яблоками – или тот же домик посреди лужайки. Наверно, вышли бы три настолько разных полотна – невозможно было бы и догадаться, что на них изображены те же фрукты в той же обстановке или тот же домик в том же пейзаже. На их картинах все – формы, цвета, оттенки – не просто отличались бы друг от друга, но, скорее всего, разные варианты были бы абсолютно несовместимы.

Х рассказала бы историю по-своему. Робер предложил бы, наверно, свой вариант, близкий к первому, по крайней мере согласующийся с ним. Симон наверняка показал бы нечто иное. Действующие лица, участок, вид, безбрежное море были бы те же, как и небо, и свет, но общий тон, сюжет, перипетии подчеркнули бы разные черты персонажей, выдвинули на первый план разные случаи и, в конечном счете, предложили иной исход.

Симпатия Х к Роберу была не случайной. Он был для нее элементом преемственности с маминым домом, потому что после отца долго занимался его обслуживанием и ремонтом, но дело было не только в этом; главное – Робер был для Х дорогой сердцу связью с островом. Именно Робер позволял Х не чувствовать себя здесь совсем чужой, создавал иллюзию, что она тоже отсюда, что она – полноправный член здешнего сообщества. На острове, помимо приезжих – они не в счет, – было три категории жителей: постоянные, зачастую проживавшие здесь на протяжении нескольких поколений, прочно укоренившиеся, с домами, участками, социальным статусом, связанные родством, свойством, дружбой, это было островное общество; пришлые, осевшие здесь по своим делам или на пенсии, эти, в зависимости от давности пребывания на острове, более или менее влились в местное население; наконец, владельцы летних домов, которые, как правило, «обожали остров» – эта формулировка повторялась из поколения в поколение, – были к нему глубоко привязаны, но зачастую мало что знали о его истории, традициях, обычаях и об островном обществе, на которое они смотрели как бы издалека, закрывшись в своих красивых, комфортабельных домах и ограничившись собственным социумом, сводившимся к остальным жителям летних домов. Кстати, в последние годы возник парадокс: все были склонны считать остров своим домом, но с разрастанием двух последних категорий, наоборот, никто больше не чувствовал себя дома. Местные – потому что число дачников слишком выросло, у них были слишком большие дома и слишком много денег. Пришлые – потому что понимали, что островное общество не держит их за своих. Дачники же, несмотря на свое завидное положение, все же сознавали, что они не здешние и здешними никогда не будут.

Х всегда хотелось переломить эту ситуацию и если не стать совсем островитянкой – этого ей не позволяла работа, а до пенсии было еще далеко, да и тогда она не собиралась жить на острове постоянно, – то хотя бы частично интегрировать в местное общество. Робер, полагала она, мог дать ей эту возможность. Он часто приносил ей дары земли и моря, яйца от своих кур, овощи с огорода своих родителей, иногда устриц, которых выращивал на севере острова его брат, изумительных на вкус. Он рассказывал ей об острове, о его постоянном населении, от него она слышала новости и сплетни, узнавала о рождениях и смертях, обо всем, что связывает людей в обществе.

Так что о Робере как строителе дома Х не могла судить здраво. Она, конечно, видела, что строительство затягивается, отдавала себе отчет во всех недостатках и медлительности своего партнера, сознавала, что стройка неделями, как говорится, стоит на месте. Она утешалась, говоря себе, что незавершенность дома не дает угаснуть желанию. Эстетическое, если угодно, утешение, но весьма туманное. Но больше всего ее утешало другое: Робер давал ей то, за чем она сюда приезжала, она ведь хотела стать настоящей островитянкой, совсем островитянкой, вскормленной дарами земли острова и окружавшего его моря. Эта привилегия была неведома дачникам, даже обосновавшимся здесь очень давно, даже самым богатым, и ради нее Х была готова стерпеть что угодно, самые безобразные задержки, самые беспардонные нарушения. Она хотела дом, чтобы стать островитянкой. С кем могла она поделиться этой целью, уходившей корнями в самые сокровенные глубины ее истории?

Симон, разумеется, смотрел на продвижение работ совсем другими глазами. Разумный Симон, невозмутимый Симон, прочно стоящий обеими ногами на земле, был вне себя. Он очень злился на Робера.