Читаем Додо полностью

Я вернулась к себе, собрала вещи, оставила записку на двери и уехала в Трувиль к старой кузине отца, которая никогда не питала ко мне большой любви. Эта карга заставила меня платить за комнату с видом на море, и то при условии, что я буду уходить из дома, когда к ней пожалуют подруги играть в бридж. И я в одиночестве приступила к курсу по дезинтоксикации – с антидепрессантами, снотворными, витаминами и свежим воздухом. Короче, не жизнь, а так, призрак жизни. Но умирать мне никогда не хотелось, и в конце концов я стала набирать вес, но оставалась будто увядшей. Жизнь словно обтекала меня, не задевая. Мое тело, которое я скрывала под широкой одеждой, внушало мне отвращение. Я ходила опустив голову, боясь встретиться с кем-нибудь взглядом. Я покупала книги, но ни одну не дочитала. Я стала вдовой без усопшего. Я скучала, как дохлая крыса.

Единственной моей радостью был пляж, особенно в конце дня, когда лучи света туманятся, приобретая синий оттенок и размывая своей меланхолической мягкостью очертания пейзажа. Я подолгу сидела на каменной стене, окаймлявшей набережную, и без устали смотрела, как волна за волной набегают на берег и умирают, подобно всем ожидавшим меня дням жизни.

Это поэтическое отступление было отмечено легким присвистом, вклинившимся в привычное похрапывание Салли. Я повернулась к Квази, потиравшей щеку: ее левое веко уже почти сомкнулось, прикрывая глаз в приступе внезапной сонливости.

– Прости, До. Мы, может, и не такие умники, как ты, а что до книг, то Салли точняк ни одну и не открывала никогда, но твое поэтическое мудозвонство кого хошь уморит. Говори, когда есть что сказать. Для твоей же пользы советую. Нас всего-то двое, кто тебя слушает, и одна уже отъехала…

Она кивнула на Салли, которая тыкалась взглядом во все стороны и тряслась, как с нею бывает, когда она собирается под себя помочиться.

– …а про себя скажу, что если ты не выдашь прям сейчас что-нибудь сногсшибательное, как в театре, да так, чтоб я ахнула, то мне и впрямь покажется, что с хорошей взбучкой от Жеже время летит веселее.

Эта явная несправедливость меня так возмутила, что я вскочила, и Салли, привалившаяся ко мне по своему обыкновению, упала. Ну и пусть падает! Конечно, когда от тебя всего и требуется, что сидеть да слушать, так чего проще наехать на того, кто распинается, и все потому, что у тебя не хватает мозгов просечь тонкое и совершенно необходимое отступление, которое как раз и должно было подготовить нечто сногсшибательное, как в театре, имеющее произойти именно на пляже, но требующее особых декораций, и нужно их описать, иначе ничего не понятно, вот так…

Квази мгновенно ощетинилась и заорала громче моего, что декораций и так выше крыши, девать просто некуда, и пора переходить к делу, а по этому поводу не грех промочить горло, коли я все равно отвлеклась, а она уже вся пересохла.

Я уселась на место, бутылка совершила дежурный обход, и я продолжила:

– Это случилось зимой на пустынном пляже: в такое время года гуляющих там было немного.

Предупреждающие посвистывание Квази:

– Завязывай, слышь!

– Ты ж говорила, как его звали, твоего жеребца, разве нет? – вдруг заинтересовалась Салли, обретя свою обычную невозмутимость после того, как благополучно облегчилась, о чем свидетельствовал едкий дух, подымавшийся от ее огромной юбки.

– Хуго, квашня ты несчастная, – ответила за меня Квази, дабы показать, что не теряла нити, и добавила, насмешливо подвывая: – Хуго, великая любовь!

– Ну а таинственное Пе откуда?

У Квази челюсть отвисла до самого пупка, а я отметила победу трубным рыганьем, прочистила горло и снова завела тягучим, мягким голосом: