Я перетрясла ее нейлоновый рюкзак, потом рюкзак с распродажи, потом маленькую сумочку, закрепленную на поясе юбки. И вдруг ляжкой почувствовала какой–то твердый ком. На Салли все влажное. Я сунула руки в многочисленные прорехи, которые проветривали ее исподнее, и обнаружила золотое дно. Два гигантских кармана были забиты всем, что ей удавалось ухватить, проходя по террасам кафе: как обычно, сахар, огрызки сэндвичей, листья салата, кружочки помидоров, половинка яблока, маленькие шоколадки. И все почти свежее. Спасены.

Я поделила провизию, и каждый съел свою долю. Пачка газет оставалась нетронутой, потому что их постилают, только когда собираются спать, и я взяла фонарик Робера, несмотря на его протесты относительно батареек. Но у меня теперь было волшебное слово:

— Хочешь услышать продолжение? Тогда выкладывай фонарик.

Я искала сегодняшнюю газету, надеясь в рубрике происшествий прочесть что–нибудь о моем убийстве, когда вдруг с первой полосы «Франс Суар» прямо мне в лицо бросился Хуго Мейерганц, эксгумированный из моей истории и явившийся прямиком в нашу коллективную реальность. Хуго с его аристократическим лицом, постаревшим, но по–прежнему обаятельным. Заголовок гласил: «Французский продюсер с американской хваткой. Хуго Мейерганц: французское кино выходит на мировую арену».

Хуго осуществил свою мечту. Я попыталась за него порадоваться, но без особого успеха, и вдруг в моей голове что–то щелкнуло. Ну конечно же, Хуго. Как я сразу не сообразила.

Я подсунула газету под ягодицы, оставив ее на потом, и бдение началось с доброго глотка по кругу. У нас появились свои ритуалы.

8

Час пробил, и я послушно открыла рот. В полной тишине. Не зная, что говорить. Фотография Хуго вмиг истощила мое вдохновение. Робер подсказал:

— Поль пил из тебя все соки… — Я признала в нем идеального слушателя, внимательного и благожелательного. Я не могла обмануть его любезное ожидание.

— Так. Хорошо. Самое странное, что я готова была давать ему деньги. На деньги мне было плевать.

— Чего проще, коли они у тебя всегда были!

Разумеется, высказалась Квази, записная завистница.

— Верно, только не совсем. Впрочем, это отдельная тема. Обсудим позже, не возражаешь, Квази? Нет, меня раздражало, что он загнал меня в угол ровно в тот момент, когда я действительно собралась его бросить. Я так думаю, можно не чувствовать себя пленником, даже сидя в клетке, но только до того дня, когда захочешь из этой клетки выбраться. Многие всю жизнь проводят в клетке, того не зная.

— Додо! — Квази в отчаянии закатила глаза.

— Нет, это интересно, — отозвался Робер. — Я–то знаю, что другие сидят в клетке, потому что сам я снаружи.

Квази аж онемела. Салли тоже внесла свой вклад в игру умов:

— Ты больше не хотела с ним трахаться?

Она вообразила, что я ей обеспечу сеанс порно, с полудня до полуночи нон–стопом.

— Я буду рассказывать, или кто другой?

Все трое пристыжено уставились в одну весьма удаленную точку.

— Хуго, разумеется, не подозревал об этой ситуации с шантажом, из которой я не могла выбраться. Он знал только, что я вижусь с Полем, и иногда нежно спрашивал : «Ты по–прежнему обманываешь меня?»

Я забыла вам сказать. Он был верующим католиком. Поэтому развестись не мог. Он настойчиво советовал мне спросить совета у священника. Он не собирался обращать меня в свою веру, просто хотел открыть предо мной иные перспективы. Я упорно сопротивлялась. Мне от Господа досталось достаточно, чтобы я желала лишь убраться с его дороги. И… отвечая на вопрос Салли, скажу, что мне, наверно, хватило бы сил, чтобы никогда больше не видеть Поля, если бы не Хуго, которого я должна была защитить, но раз уж мы виделись, скажем так, по делу, и ни один из нас не мог противиться искушению…