Читаем Додо полностью

Квази развалилась на старом просиженном канапе, присосавшись к горлышку почти пустой бутылки, словно так и было задумано. Как я ни пыталась убедить себя, что она была потрясена не меньше моего и нуждалась в доброй порции успокоительного, а привычкой делиться она не обзавелась из–за Жеже, который вечно у нее все отбирал, я жутко разозлилась. А когда она признала наконец меня сквозь пятнадцать слоев алкогольной мути, затянувшей ее единственный глаз, и изобразила на губах фальшивую улыбочку, я сказала себе, что «морда кирпича просит» — это не просто образное выражение.

Я спрыгнула на кучу отходов, в которую прекрасно вписывалась Квази, та икнула сочным «упф», когда я приземлилась ей на ногу, и мой гнев улегся с той же тяжеловесностью, что и я на кучу. В конце концов, я выбрала именно этот мир, потому что в самой глубине дерьма не до красот, здесь мерзость не скрыта под подарочной оберткой.

Я решила дать Квази проспаться, да и самой передохнуть, что было не слишком разумно, но необходимо.

Проснулась я в один момент от веселых замечаний двух шикарных молодых парней, появившихся на фоне загаженного неба.

— Посмотри–ка на ту лампу. Симпатичная, скажи? Чего только люди не выбрасывают, просто с ума сойти. И канапе вон, а?

Наступила тишина, когда они обнаружили, что выбрасывают даже существ из другого мира. С ума сойти, а?

Я услышала стальной голос Квази:

— Иди сюда, опробуй, цветик мой. Десять монет, и считай, что я включена в счет.

Хоп — и головы исчезли:

— Черт, ну и напугала же меня эта старуха.

— Старухи. Их там было две, как мне показалось.

Мне захотелось заорать, что не так уж мы стары, но крепкая скорлупа одиночества сомкнулась вокруг, и прежде чем краски жизни не испарились, я прочистила горло и поинтересовалась у Квази, все ли идет по плану.

— Ты что, злишься?

Она протянула мне бутылку. Способ попросить прощения не хуже любого другого.

— А ты что, смеешься надо мной? Она также пуста, как твоя башка, тупица несчастная. Ладно, держи лампу, ее можно загнать, и помоги вытащить перину, она еще пригодится.

Там была и другая любопытная мебель, но ее не дотащить. Вместе с Квази мы свернули перину, прежде чем обмотать ее вокруг моей талии. Кусок электрического провода заменил пояс. Вроде держалось.

Мы уже двигались в сторону Салли, когда навстречу нам попался давешний тип, несущийся по улице Жюно вслед за своим атташе–кейсом. Тут я сообразила, что оставила Салли рядом с банкоматом. Мы припустили, как могли, и обнаружили Салли, присевшую на арабский манер на корточки; лицо ее было залито слезами.

— Я всего–то ему сказала, чтоб он не боялся, а получилось наоборот.

— Ты его трогала или нет?

— Только за руку, чуть–чуть, я просто погладила.

Я сотню раз говорила ей не гладить незнакомцев, но Салли есть Салли. Она любит трогать. Особенно когда хандрит. И с какой стати мне ее перевоспитывать, спрошу я вас?

Избавлю вас от рассказа, как мы добирались до Рынка, это был истинный путь на Голгофу. Пришлось лезть в метро, без билетов, разумеется. В любом случае Салли не прошла бы через турникет. Квази самоотверженно перепрыгнула первой и открыла нам дверцу. В этот час служащие, надежно укрытые за стеклами своих окошек, предпочитают смотреть в другую сторону, и когда мы добрались до бывшего Дома поэзии, там все было битком. Не в первый раз я пожалела о поспешном решении, но руководитель никогда не должен отступать от своих слов.

Мы уже собирались убраться восвояси, две мои кулёмы и я, но тут Робер–крыса замахал своим радио из угла за дверью, который он для нас забил, явившись раньше всех, и мы одновременно осели прямо на жесткий пол.

— Черт, да погодите. Нужно устроиться по–нормальному. Смотрите, я все приготовил.

Он натащил картонок и газетных пачек: все это плюс моя перина, Квазина неподъемная подушка да Саллины ляжки — и три четверти часа спустя мы устроились хоть и в тесноте, но в тепле, и Робер, человек слова, пустил по кругу бутылку.

Минуты счастья длятся недолго, и надо уметь ценить их. Мы так и сделали, и долго это не продлилось. Когда в животе у Квази заурчало, я поняла, что хочу есть: жевать было нечего.

Салли обратила к нам свой лик продувной мадонны. Я кое–что заметила в отсвете уличного фонаря. Сжав большими пальцами ее щеки, я почувствовала внутри какие–то твердые кусочки.

— Поделись, Салли!

Она изо всех сил затрясла головой. Я надавила посильнее, и среди развала старых кариесных зубов показались кусочки сахара, несмотря на все ее усилия плотнее сжать губы.

— Ну–ка, быстро проглоти все это и скажи, где остальное.

Внезапно вспыхнул свет. У Робера был электрический фонарик.