Настроение у меня было паршивей некуда, а события последних двух дней беспорядочно скакали в голове, что отнюдь не смиряло мой немирный нрав. Бегом марш. Солдат, живо на полевую кухню. Я на ощупь обнаружила дверь, приложившись об один из столбиков кровати, нашарила ручку, дернула. Так, коридор слева, лестница справа. Спасибо за перила. Мне не нравилось, что я себя не слышу. Этот дом проявлял свою враждебность даже тем, что заглушал мои шаги. Вот уже двадцать лет я жила в шуме. В лечебнице тишина бывает только внутренней, если тебя заглушили нейролептиками, вокруг же орут, бредят, бродят, стучат. А улица звучит, двадцать четыре часа напролет, отражая звуки города, который не спит никогда. Короче, тишина этого дома походила на иностранный язык, непонятный, и потому дурманящий голову.

Спустившись на второй этаж, я остановилась. Вношу исправление: в доме звуки были. Если хорошенько прислушаться, резное дерево, паркет, старинная мебель — все повсюду поскрипывало, и особенно сильно поскрипывало за дверью кабинета Хуго. Он что, вернулся? Из–под двери не пробивалось ни одного лучика света, и в любом случае я не слышала никаких признаков жизни — скорее, ощущалось ее отсутствие, словно дом, не замечая меня, пользовался свободой, чтобы потянуться всласть, будто старая собака с затекшими лапами.

А не осмотреть ли кабинет пока суд да дело? Соблазнительная мысль. Вдруг я обнаружу там часы и — кто знает — бар? В таком случае я избавлю себя от опасного спуска и смогу сразу приступить к расследованию. Алиби получилось первоклассным, или я ничего не смыслю.

Но в тот момент, когда я переступила порог, — обвал, паника, ужас. Что хотите со мной делайте, ума не приложу, почему. Страх перед тем, что я могла найти? Неловкость из–за того, что я влезаю в личную жизнь этого подлеца Хуго? Я буквально оцепенела, и только предчувствие волны запаха помогло мне справиться с параличом.

И запах нахлынул на меня. С того момента, как я избавилась от собственных ароматов, ко мне, наверно, вернулось детское обоняние: то, что я почувствовала, было запахом мужчины, смесью туалетной воды, легкого пота и мяты. И запах был совсем свежим, не тем застоявшимся, что может остаться в комнате.

Или он еще был там, или только–только вышел. Возможно, его вторжение в дом меня и разбудило.

Я шепотом спросила, кто здесь. Никакого ответа.

Голова у меня раскалывалась так, что впору было рухнуть на пол, и я, уж конечно, не осмеливалась зажечь свет, чтобы не вспугнуть чужака. Чужака! А я кто?

Я пыталась унять боль в пульсирующем черепе и одновременно припомнить географию местности. Двинулась по диагонали к кожаному кофру, который мог содержать в себе… я мысленно перебрала все варианты, чтобы заставить себя идти вперед: ром, виски, портвейн, джин… протянув руки, чтобы не наткнуться на препятствие, я ощупывала воздух, и вдруг ощутила шершавую шерсть, плечи, теплоту, человека. Я чуть не врезалась головой вперед в другого посетителя.

Я инстинктивно отшатнулась, две руки вцепились в меня мертвой хваткой, я пропищала стандартное:

— Кто вы?

Наконец, голос, не менее испуганный, чем мой, спросил:

— Это вы, Доротея?

На меня вдруг снизошло полное спокойствие. Голос был знакомый. Плюс швейцарский акцент. Это не был голос Поля.

По–прежнему в полной темноте он держал меня, словно собирался сжать в объятиях, а я отчаянно обшаривала память — и, наконец, сказала, спасибо швейцарскому акценту:

— Луи Берковье.

Голос мгновенно занервничал:

— Откуда вы знаете?

— Что за нелепость, зажгите свет, и все станет видно.

Он крепче ухватил меня за руку и потянул за собой так, что я споткнулась. Услышала, как задвигаются шторы, потом меня повели в обратную сторону, к угловому диванчику, как выяснилось позже, когда он зажег маленькую лампу на пресловутом кожаном кофре.

У меня перед глазами был его затылок с редкими седыми волосами.

— Бога ради — если вы знаете, где в этой конуре выпивка, не томите, и я расскажу вам все, что пожелаете…

Он обернулся ко мне, и несмотря на мешки под глазами, красные прожилки и расплывшиеся черты, я сразу узнала его. Это был мой адвокат. Мэтр Линьер.

23

Вот вам вся правда. Берковье, бывший Линьер, не был злодеем. Безвольный, аморальный, он умел прикрывать свои дурные делишки благопристойными оправданиями. Будь его воля, он честно выполнял бы свою грязную работу, а значит, и работа, по его убеждению, была бы честной. Швейцария подходила ему на все сто.

Он неодобрительно оглядел меня: руки дрожат, одежда мятая, волосы торчат во все стороны:

— Вы только посмотрите на себя. Откуда вы вылезли в таком виде?

— Из кровати Ксавье.

— И вечные шуточки, даже когда они совершенно неуместны.

— Умоляю, старина, вы здесь как дома, найдите мне выпивку. Можете запереть меня на ключ, если боитесь, что сбегу. Мне плевать.