Читаем Додо полностью

Мы были очень колоритной парой: вещатель с моторчиком и пестрая развалина.

Я вкратце изложила ему все, чтобы добраться до главного. Поль, возможно, не умер, а значит, именно его я могла слышать.

— А он решил отомстить, заставив тебя умирать на медленном огне.

— Подумай сам, Ксавье. Так мы окончательно рехнемся. Ведь если Поль не умер, то ему совершенно не за что мстить.

— А может, он психопат, — предположил он, слегка запнувшись на этом слове.

— Ты милый, Ксавье, но Поль просто сволочь. И точка. Он не думает ни о чем, кроме собственной выгоды. Если предположить, что он жив, то им с Хуго лучше всего сидеть и не рыпаться. А если предположить, что они запаниковали, обнаружив меня живой и в Париже, зачем им совершать все эти убийства, зачем угрожать мне? Гнать волну совсем не в их интересах. Я так и посиживала бы на своей скамейке, никого не трогая. Я видела два трупа из трех, Ксавье. Это не вопрос бизнеса. От них несло безумием и ненавистью.

— А если тобой опять воспользовались, как инструментом, прости, пожалуйста. Как рычагом, которым Поль мог подцепить Хуго. В конце концов, может, Хуго его предал. Но ты совсем устала.

Я все время зевала, даже не отдавая себе отчета.

Он извинился, сказал, что у нас еще будет куча времени все обсудить. Он пойдет обедать с Хуго, так что никто меня не потревожит. Я могу этим воспользоваться, чтобы осмотреть кабинет Хуго. Тот — маниакальный архивариус. Он ничего не выбрасывает, ни одной бумажки, ни одного письма. Может, я найду что–нибудь интересное, и это наведет меня на след.

Да, и последнее. Потом он оставит меня в покое. Луи Берковье еще в Париже. Рано или поздно он явится сюда, и я своими ушами смогу услышать хрустальный звон истины. Ксавье подыщет мне незаметное укрытие.

Да, и самое последнее. Он позвонит мне, чтобы предупредить, когда они будут возвращаться. Один–единственный звонок. Хуго никоим образом не должен застать меня в своем доме.

И уже собравшись в третий раз выйти за порог, он вдруг вернулся, прижался правой щекой к моей правой щеке, приложил ладонь к моей левой щеке и застыл так на несколько мгновений, прежде чем нежно прошептать:

— Доротея… Доротея, ты и вправду изменила всю мою жизнь.

Это мило, по–детски и немного преувеличено, сказала я себе, счастливо погружаясь в обретенное спокойствие. Я сняла новые туфли, которые мне терли, оглядела до удивления безликую комнату. Ни фотографий, ни беспорядка.

По правде, он был человеком без тени, как и я.

Кровать, на которой я сидела, была огромной, с балдахином резного дерева. Письменный стол тоже огромен, но с единственным ящиком. Бумаги аккуратно сложены, на стене над столом — сделанные на заказ стеллажи с книгами, которые обрамляли большое окно, выходящее в сад за домом. Наклонное зеркало стояло в правом углу прямо напротив двери, а у стены справа — маленький комод. У левой стены возвышался массивный шкаф, рядом — дверь в ванную, вернее, в простую современную комнату с серым кафелем, ванной, двойной раковиной из толстого фаянса и необъятным настенным зеркалом, а также корзиной для грязного белья и таким количеством баночек, которое, как я полагала, используют только женщины: дневные кремы, ночные кремы, туалетная вода, гель для пилинга, гель от угрей, тальк.

Зная, какую цену заплатил Ксавье за эту роскошную обстановку, я почувствовала, как у меня сжимается сердце. Но ненадолго. Усталость взяла верх, я вернулась к постели, легла, выключила свет и заснула, несмотря на удобство матраса.

Что–то меня, наверно, разбудило, хотя я отправилась в дальнее плавание, чего не случалось уже очень давно — видимо, сработала потребность в перемене обстановки, или же то был эффект пересечения границы.

Вот уже двадцать лет как я не спала одна в комнате, на большой чистой и мягкой кровати, и проснуться в столь нереальном комфорте было скорее неприятно, чем уютно. Я представления не имела, где нахожусь. Позвала Салли, прежде чем вспомнила, что ответить мне мог только Ксавье. Позвала его, и это вернуло меня к реальности, но его еще не было. Я не осмелилась включить свет, и болело у меня решительно все. Все ушибы, ревматизмы и болячки, тайком отравлявшие мне жизнь, громогласно напоминали, что я всего лишь незаконный гость в чужой земле. А больше всего меня мучила жажда — но какая, черт меня задери. Ксавье мог бы догадаться и оставить мне хоть саму паршивую бутылочку, а как теперь я встану и доползу до кухни без единого просветляющего глотка?

Только желание сблевнуть подвигло меня покинуть кровать — я все–таки постаралась не поддаться ему в столь антикварном окружении. Однако я сумела выдавить из себя лишь несколько омерзительных икающих спазмов, которые перевернули мне все внутренности. Я передвигалась, как старуха, согнувшись в три погибели и кряхтя от боли. Потасканная ищейка, вот я кто. Ладно, главное — выпить хоть пару глотков. Непроглядная ночь. Непонятно, который час. У этого мальчика даже будильника нет.

Ай–я–яй, и еще я заснула в своем новом костюме. Хорошенький, должно быть, вид: давленая клубника и выжатый лимон, под стать моей печени и мозгам.