Читаем До неба трава (СИ) полностью

  Тем временем в комнате запахло жжёными травами и терпким снадобьем. Ардагдас объяснил, что жрица с помощницами приносят жертву и возносят молитвы. Всех любопытных он призвал к терпению и запретил входить в комнату с раненым. Дружинникам ничего не оставалось делать, как, рассевшись по лавкам, ждать окончания цельбы.

  Но её окончания они так и не дождались. Вошёл Хадин и сказал, что всё, о чём просили для упокоения, готово и можно приступать к скорбным ритуалам. Вошли всё те же мощнорогие с носами, и дружинники, погрузив на них тело павшего своего брата, отправились за Хадином вниз по лестнице. Всю дорогу их сопровождали молчание утраты, мягкий багрянец вечера, лившийся сквозь узкие бойницы-окна, и сочувствующий Ардагдас, замыкающий процессию.

  Они спустились и вышли из крепости через небольшую дверь с противоположной главным воротам, восходной стороны. А, пройдя по большому внутреннему двору, прошли через восходные же ворота крепостной стены, и вновь попали в царство трав до небес.

  Идти пришлось недолго. Вскоре скорбная процессия оказалась на большой поляне, очищенной от всяких трав и наполовину заполненной курганными холмами. Курганы были сплошь покрыты большими белыми цветами, которые, казалось, словно светились в сумраке вечера. В центре поляны виднелся самый великий из курганов. Он, как пояснили сарланы, принадлежал их первому сару и праматери всех сарланов. На этой же огромной усыпальной поляне нашёл покой и воин из далёкого сарогпульского княжества, что находится совершенно в ином и недоступном ныне мире.

  На краю поляны, в стороне от сарланских захоронений, ровным кругом была вырыта глубокая яма и выставлен невысокий, ровно по колено, тын из травин. К нему с внутренней стороны были прислонены вязанки с сушняком. А в самой середине круга высилось сооружение из прямых и струганных толстых стеблей. Это была воздвигнута величественная крада, и политые маслом дрова под последним ложем витязя, блестели в закатных лучах. Светило провожало своего сына в последний путь к Роду. Оно приветствовало его и напутствовало.

  Разговоров не было. Сарланы выстроились полукругом вокруг погребального костра и молча взирали на лежащего на вершине воина. А люди деловито и привычно совершили краду, сложили нужным образом поленья и разместили на самом верху, лицом к небесам и ближе к Роду-батюшке, своего павшего товарища.

  Искрен принял из рук Светополка большой факел, поднёс его к промасленным поленьям и тут же запалил сушняк. Пламя жадно и яро взвилось до небес и вскоре подобралось к телу Бронислава. Он лежал в одном чистом исподнем, и через его открытые глаза, вверх на создателя, смотрела его душа. Она видела Ирий, и ждущего её Рода.

  Пряча сокровенный момент отлёта души в пресветлый Ирий, встал призрачной завесой, милосердный дым. Вьющийся от вязанок сушняка, он милостиво укрыл таинство, задёрнув сие происходящее занавесью серого дыма. И в этот миг, в этом сумасшедшем танце виделось каждому своё. Огненные языки складывались в причудливые узоры, дикие рисунки, и, наконец, усталые воспалённые глаза начинали видеть живые, осознанные картины.

  Все, кроме Светополка, молча и задумчиво взирали на пляску языков пламени в погребальном костре. Старый воин не смотрел в бушующий пламень. Светополк смотрел в небеса, где начинающие проступать точечками звёзд небесные лоси, своими добрыми и справедливыми глазами скорбно взирали на постепенно подбирающийся к телам павших воинов, огонь. Светополк не ведал Рода таковым, каким его знали и понимали другие воины дружины. Его вера была древней и принадлежала совершенно не этим краям, и совершенно не этому народу. Его вера, вера сильных и высоких охотников, вера могучих северных воинов-великанов была растворена в самой природе и приближала, окунала в ласковые объятия небесной матери.

  Огонь добрался до павшего, и душа витязя отлетела в потемневшую небесную высь. Дружина затянула прощальную песнь, песнь славы и вечной жизни. Вечной в памяти боевых братьев и жизни в чертогах Рода. Сарланы понемногу втянулись, и их полукруг красивыми и грозными голосами на неизвестном и непонятном языке создавал чистый фон из медленного и звучного напева.

  И вот огонь поглотил всё сооружение, и бушевал на самом его верху. Его языки лизали почерневшее за это время небо, и продлевали закатный свет, не желая отпускать дневное светило в мир мрака. В этом небольшом круге, среди курганов и захоронений, продолжал пламенеть последний закат жизни отважного воина.