Читаем Дневники полностью

Мне сказали, что артист находится в потребности постоянной трагедии, чтобы полностью выразить смысл своей работы, но я не артист, и когда я говорю «я» в песне, это не обязательно означает, что этот человек — я, и это не означает, что я — просто рассказчик. Это означает, что это может быть кто угодно, кто пожелаешь, потому что у каждого есть своё собственное определение отдельных слов, и когда вы имеете дело с контекстом музыки, вы не можете ожидать, что слова имеют то же самое значение, что и в вашем повседневном словаре, потому что я принимаю во внимание музыкальное искусство, и когда я говорю, «та песня — это искусство», я не имею в виду по сравнению с живописью, потому что я чувствую, что изобразительные искусства, включая кино и телевидение, совсем не так священны, как расшифрованная или звуковая информация. Но это — искусство, [и если когда-либо существовала более трагическая потеря для общества…] и я чувствую, что это общество где-то потеряло [самое ценное] чувство того, что искусство есть, искусство — это выразительность, в выразительности вам нужна 100 % полная свобода, и нашу свободу выражать своё искусство всерьёз поимели. Чёрт, у слова «fuck» так много коннотаций, как и в случае со словом «искусство», и я далёк от того, чтобы смириться и при случае жаловаться на эту проблему правому крылу контроля за наркоманами, которое является главными преступниками, уничтожающими искусство. Я [не могу] не буду невозмутимо и без преувеличений жаловаться тебе! Поубивал бы! Я разделаюсь к чёртовой матери с вами, мачо, садистским, пресыщенным Правым крылом, неукоснительно оскорбительными убеждениями, на которые мы в целом должны работать согласно ВАШИМ условиям. До того, как я умру.

Многие умрут вместе со мной, и они этого заслужили. Встретимся В АДУ.

С любовью. Курдт Кобэйн


Спасибо за эту трагедию, она нужна мне для моего творчества.

Панк-рок — это искусство [проблема].

Панк-рок для меня — это свобода.

Единственная моя проблема, которая у меня была с ситуационистами

Панк-рок этика — это абсолютное отрицание чего-то священного. Я считаю священными несколько вещей типа превосходства женщин, и того, что негры [есть то, что они…] вносят вклад в искусство. Я уверен в том, что говорю, что искусство священно.

Панк-рок — это свобода

Выразительность и право выражать — жизненно необходимы

Любой МОЖЕТ быть артистичным.


Пренебрежение, приуменьшение


Мне есть что сказать, но я предоставлю это вам, я предоставлю это тем, кто способен изложить свои жалобы лучше меня.

Факты, чтобы поддержать жалобы, и настойчивость, чтобы [их] обсуждать. Невозможно депрограммирование владельцев плантации, их рабочих и их рабов. Рабы появляются на свет, не задавая вопросов, не сознавая принятия своим поколением того, что «что это только так», лишены культуры в загоне[34], их разводят в загоне и тратят чернила, но снова наполняют ручки, чтобы молиться одноразовым товарам через веру, данную феодалами, «не хотите — не надо». Импульс «берите то, что дают». «Я вас породил, и я вас заберу». «Я рассужу». Никаких инстинктов, чтобы убежать, переползая друг через друга в чрезмерно перенаселённом резервуаре, просто лёжа там, ожидая кормёжки, съедая больше, чем нужно, и желая ещё, потому что никогда не узнаешь, принесут ли еду снова. Размножение, кормёжка, ожидание, жалобы и молитвы, [о, да, мы должны молиться, чтобы сделать это сегодня, Иисус купит мне новую машину, и отберёт старую, такова была его воля. ТяяяяяЖЕЛО].


тексты

22 Крис

15 Дэйв


[как масло, он будет значительно медленнее, он закоренелый педофил.

Сладкий, как масло, тает и плавится сквозь впадины старой кожи чахлых слив.]


Начинаясь из впадины на руке старика, в спешке замедленного движения шлюзов, распахнутых настежь от ветра. Сладкое масло, тая, стекает через впадины зрелой розово-сливовой кожи, небрежно обматывающей его хрупкую руку, наталкиваясь на ногти, бусинки встречаются и размножаются, потом стремятся к смерти. Они приземляются, словно пятна на гладких бёдрах младенцев, лежащих на мягких мохеровых кроватях, грязные книги, делающие его закоренелым педофилом.

Коалировать коррелировать

Корралировать, коралировать закоренелый педофил

корилировать

Я не читаю много, но когда я действительно читаю, то читаю внимательно.

У меня нет времени, чтобы перевести то, что я понимаю, в форму разговора.

Я исчерпал все разговоры, когда мне было девять лет.

Я только чувствую, бормотаниями, криками, интонациями, жестами и своим телом. В душе я глух.

Я специально кажусь наивным и далеким от земной информации, потому что это единственный способ избежать пресыщенного отношения.

Перейти на страницу:

Похожие книги

100 знаменитых людей Украины
100 знаменитых людей Украины

Украина дала миру немало ярких и интересных личностей. И сто героев этой книги – лишь малая толика из их числа. Авторы старались представить в ней наиболее видные фигуры прошлого и современности, которые своими трудами и талантом прославили страну, повлияли на ход ее истории. Поэтому рядом с жизнеописаниями тех, кто издавна считался символом украинской нации (Б. Хмельницкого, Т. Шевченко, Л. Украинки, И. Франко, М. Грушевского и многих других), здесь соседствуют очерки о тех, кто долгое время оставался изгоем для своей страны (И. Мазепа, С. Петлюра, В. Винниченко, Н. Махно, С. Бандера). В книге помещены и биографии героев политического небосклона, участников «оранжевой» революции – В. Ющенко, Ю. Тимошенко, А. Литвина, П. Порошенко и других – тех, кто сегодня является визитной карточкой Украины в мире.

Татьяна Н. Харченко , Валентина Марковна Скляренко , Оксана Юрьевна Очкурова

Биографии и Мемуары
«Смертное поле»
«Смертное поле»

«Смертное поле» — так фронтовики Великой Отечественной называли нейтральную полосу между своими и немецкими окопами, где за каждый клочок земли, перепаханной танками, изрытой минами и снарядами, обильно политой кровью, приходилось платить сотнями, если не тысячами жизней. В годы войны вся Россия стала таким «смертным полем» — к западу от Москвы трудно найти место, не оскверненное смертью: вся наша земля, как и наша Великая Победа, густо замешена на железе и крови…Эта пронзительная книга — исповедь выживших в самой страшной войне от начала времен: танкиста, чудом уцелевшего в мясорубке 1941 года, пехотинца и бронебойщика, артиллериста и зенитчика, разведчика и десантника. От их простых, без надрыва и пафоса, рассказов о фронте, о боях и потерях, о жизни и смерти на передовой — мороз по коже и комок в горле. Это подлинная «окопная правда», так не похожая на штабную, парадную, «генеральскую». Беспощадная правда о кровавой солдатской страде на бесчисленных «смертных полях» войны.

Владимир Николаевич Першанин

Биографии и Мемуары / Военная история / Проза / Военная проза / Документальное